Название: Гражданское общество в России: состояние, тен- денции, перспективы : сборник научных трудов (О.В. Шиняева)

Жанр: Гуманитарный

Просмотров: 1292


Власть и общество в годы русско-японской войны 1904-1905 годов: ложь, ставшая роковой

 

Общественно-государственный диалог, взаимопонимание общества и власти – важнейшее условие нормального функционирования общества и государства. Не случайно на протяжении всей российской истории так настойчивы были попытки со  стороны общества добиться от  власти создания органа народного представительства, а с появлением СМИ – сделать их максимально независимыми и безцензурными. Только при условии свободного,  честного  и  открытого  диалога  между  обществом  и

властью          возможно  конструктивное  решение  проблем,  стоящих перед государством.   Ситуации   же,   когда   подобный   диалог затруднен или невозможен грозят социальными конфликтами и взрывами.

В          этой    связи   весьма интересна       попытка          формирования общественного        мнения,            предпринятая            в                      Русско-японскую       войну

1904-1905       годов.  Диалог  власти  с   обществом,  но   диалог  на неверных          основаниях,   привел,   в   итоге,   к   весьма   печальным

последствиям. Известный английский историк Т. Карлейль не зря утверждал, что чаще всего правительства погибают от лжи. Как нам

представляется, именно провалившаяся попытка правящих кругов продемонстрировать русскому обществу «маленькую победоносную

войну», сыграла свою роковую роль в дальнейшем восприятии власти  как  таковой.  На  русское  общество  повлияли  не  только

неудачи как таковые, но и ложь правительства, ставшая слишком явной.  Провал  стратегии  правительства  в  деле  формирования

общественного мнения относительно Русско-японской войны могли бы  послужить  предостережением и  в  настоящее время,  богатое

«локальными конфликтами», как внутренними, так и внешними.

Так что же произошло в Русско-японскую войну? Для нас она интересна        тем,     что      во        время            этой    войны власть впервые

предприняла     сознательную     и     крупномасштабную     попытку

формирования общественного мнения,  а  именно  –  попытку создания   позитивного   образа   войны.   Основным   каналом   для

обработки общественного сознания послужила пресса, в первую очередь газеты – как официальные органы, так и монархические и

либеральные повременные издания.

Надо  сказать,  что  опыт  привлечения  СМИ  при  освещении такого  трагического  события,         как            война, не        был     первым           –

корреспонденты газет присутствовали, например, на полях Русско-

турецкой войны 1877-78 гг., но впервые этот опыт был настолько масштабным – при русских армиях во время Русско-японской войны

1904-1905 гг. было аккредитовано 102 русских и 38 иностранных корреспондента. Среди отечественных были известные писатели, публицисты, военные деятели. Так, для «Русского Слова» писали

Вас.И.   Немирович-Данченко   и   Н.Г.   Гарин-Михайловский,   для

«Восточного      Обозрения»      и      «Русских      Ведомостей»      –

Н.А. Немирович-Данченко (племянник Вас.И. Немировича-Данченко,

поручик запаса артиллерии), для «Правительственного Вестника» –

В.А. Апушкин (военный журналист, подполковник военно-судебного ведомства) и С. Добровольский (полковник Генерального штаба),

для  «Нового  Времени»  –  В.Л.  Кинг-Дедлов  и  И.А.  Ладыженский

(полковник в отставке).

Важность обработки общественного сознания вполне осознавалась правящими кругами. Причем если вплоть до 1890-х гг. упор был сделан на «запретительную цензуру», то в дальнейшем административные репрессии сочетались с экономическим давлением и экономическим же «протекционизмом». Большое значение стало придаваться обработке общественного сознания через частные либеральные издания, использование публицистических, и даже критических статей. Последнее было обусловлено фактом крайней непопулярности «официозной» периодики («инстинктивное недоверие» большинства читателей к правительственным изданиям отмечали многие современники, в частности, П.А.Столыпин).

Прекрасной иллюстрацией к «чаяньям верхов» могут служить слова императора Николая II, сказанные им в феврале 1904 г. в

ответ на поднесенный представителями петербургской прессы адрес: «Благодарю петербургскую печать за выраженные в адресе

прекрасные чувства. Внимательно следя за печатью последнее время, Я убедился, что она явилась верною истолковательницею современных событий, ее одушевление и проникновение народным

духом  доставили  мне  истинное  удовольствие.  Надеюсь,  что  и впредь                   русская  печать  окажется  достойною  своего  призвания служить                 выразителем   чувств   и   мыслей   великой   страны   и воспользуется            своим    большим    влиянием    на    общественное

настроение, чтобы вносить в него правду и только правду» [3].

Весьма характерен и ответ прессы на «требования момента».

Например, «Биржевые Ведомости» в своем верноподданническом адресе написали следующее: «Верная духу родины печать гордится

выпавшею ей высокою честью быть вестницей и толковательницей того        великого  подъема  несокрушимой  духовной  силы,  которым

ответил русский народ на брошенный ему вызов. Печать преисполнена светлой надежды, что за годиной испытания ее ждет завидная доля летописца нового славного торжества» [3].

Тем не менее, использование СМИ в «идеологических целях» не было однозначным. С одной стороны, существовали четкие и жесткие цензурные установки. Так, согласно циркуляру цензурного

отделения при штабе главнокомандующего, не подлежали пропуску в корреспонденции не только сведения чисто военного характера, но и критические замечания. Согласно циркуляру: «Также не подлежат пропуску описания в сгущенных красках неблагоприятных

для нас военных событий и критика действий и распоряжений начальствующих лиц, как могущие вредно отзываться на армии и на народе, из которого армия черпает свои силы» [3].

На цензуру жаловались все журналисты. Писавший с театра военных действий Вас.И. Немирович-Данченко возмущался, что из

480 глав его «военного дневника» напечатали только 320, причем от

многих глав оставили буквально по одному абзацу. В.А. Апушкин в предисловии к 1-му изданию своей книги с горечью писал, что говорить правду было невозможно, редакции просили не обнажать недостатки   армии:   «Ценились   только   те   корреспонденции,   в которых рисовались геройские образы генералов, офицеров и солдат. Нельзя не признать, конечно, за этими требованиями долю справедливости. Но в то же время мучительно до боли было видеть причины наших неудач – и молчать о них» [3].

Об       этом    же        говорил          и          Н.А.     Немирович-Данченко:

«Корреспондент был вынужден или вовсе не писать, или писать о подвигах поручиков и подпоручиков, восхвалять деяния отдельных

лиц, кричать о несомненном успехе в будущем, призывать к войне,

популяризировать войну». В  итоге, по  мнению Н.А.  Немировича-

Данченко, газеты «известного направления» монополизировали патриотизм, а противников обвиняли в измене [1].

В  целом стратегия правящих кругов в  изображении Русско-

японской войны была следующей: явить обществу «маленькую победоносную войну»,  одновременно скрывая любые недостатки в русской армии и на флоте, неудачи, провалы и т.п. Предполагалось, что такая Русско-японская война отвлечет общество от вопросов внутренней жизни и позволит его «умиротворить».

С другой стороны, публика и сама ждала «оптимистических реляций».  По  мнению  исследователя  О.Р.Айрапетова,  в  начале

войны были сильны патриотические настроения, но еще сильнее было незнание реалий Дальнего Востока и уверенность в скорой победе над «япошками»: «Настроения первых дней войны не были

подъемом национального духа – это была неверная оценка ситуации. Общество ждало легких побед в колониальной войне и не было готово к жертвам» [3].

Как бы то ни было, пресса, руководствуясь и «заказом сверху», и «чаяниями публики» принялась активно формировать и поддерживать   ура-патриотические   настроения.    Делалось    это

разными путями. Во-первых, выдвигались объективные причины конфликта: доказывалось, что Русско-японская война отвечает многовековым интересам России, ее движению на Восток, необходима для укрепления наших позиций на Дальнем Востоке, на

который теперь стала претендовать Япония и т.д. Данную позицию хорошо выразил А.Суворин в «Новом Времени», перепечатка из которого была помещена в № 211 «Дальнего Востока»: мы воюем

для того, чтобы никто не смел трогать нас на Дальнем Востоке, чтобы поддержать свой авторитет; мы можем избежать войны, дать японцам все, что они хотят, но это обратит Россию в данницу монголов, принизит ее национальный дух, рассыпет ее единство в прах. «Мы сражаемся именно за судьбы России, за упрочение ее могущества и всякий это поймет, если сообразит возможные последствия войны» [2].

Во-вторых, общество попытались убедить в том, что Япония представляет реальную угрозу, причем не только в отношении России,   но   и   в   отношении   всей   европейской,   христианской

цивилизации.  Страна  Восходящего  солнца  страшна  не  сама  по себе, а тем, что на данный момент является выражением «желтой опасности»,   то   есть   того   самого   панмонголизма,   о   котором

предупреждал еще Вл. Соловьев. До сих пор великие азиатские страны, Китай и Индия бездействовали, их народы еще как бы не проснулись, но Япония, воинственная, честолюбивая, мечтающая о

господстве легко может пробудить Азию, поднять ее на борьбу с европейской цивилизацией. Необходимо упредить эти события, разбить Японию сейчас. Россия в войне сражается не просто за

свои интересы, она сражается и за общемировую идею, за интересы всей христианской цивилизации и культуры [2].

Третьим  мотивом,  который  активно  использовался прессой,

стало  обращение  к  национальному  самосознанию,  гордости россиян. Основной тезис, который при этом выдвигался –  войну

развязала  Япония  и   раз  уж  она  началась,  необходимо  дать агрессору достойный ответ; Россия не может просто так уступить, а

быть побежденной для нее равносильно национальному самоубийству.

Обращение     к          национальному         самосознанию           иллюстри-

ровалось (особенно в начале войны) описанием многочисленных патриотических манифестаций, адресов, подносимых императору, сообщениями о добровольцах, о пожертвованиях на нужды войны и т.д. Все это, вместе взятое, должно было укрепить в русском обществе убеждение, что истинный патриот России – это человек, желающий победы в войне и всеми силами этому способствующий.

Еще одно направление по формированию общественного мнения, которое можно выделить – создание позитивного образа самой войны, в котором она представляется как победоносная, а все происходящие неудачи и отступления – как временные, незначительные либо предусмотренные стратегическим планом командующего. Данное направление можно бы было выразить фразой:  «Россия  обязательно  победит,  в  этом  не  может  быть

никаких сомнений». Эта задача решалась следующими способами:

1. путем отбора позитивной информации о состоянии русской армии   и   флота,   ходе   боевых   действий   (зачастую,   она   не

соответствовала действительности); положение дел в Японии, в свою очередь, описывалось в негативном ключе;

2. путем          обращения      к          подвигам  русских     солдат,  матросов,

офицеров, их героизму;

3. путем   формирования  позитивного  образа   командования русской армии и флота и в первую очередь командующего Маньчжурской армии А.Н. Куропаткина;

4. путем   интерпретации   событий   в   духе   того,   что   все развивается по планам главнокомандующего, заранее предусмотрено и получит, в свое время, разрешение;

5. путем помещения пропагандистских материалов.

Для первого этапа войны особенно характерно изображение наших дел на театре боевых действий в радужно-оптимистичном

ключе. Незначительные стычки со страниц газет предстают как серьезные боевые столкновения с японцами, в результате которых противник   терпит   огромный   урон.   Типичны   информационные

сообщения в духе, что русский отряд в составе «таких-то офицеров и сотни казаков» завязал с японцами ожесточенный бой, в результате которого японцы потеряли убитыми и ранеными две-три сотни человек, у нас же несколько нижних чинов убито и с десяток

ранено.

Столь же многочисленны были описания эпизодов о том, что такой-то нижний чин попал в плен к японцам, но сумел убежать,

картины многочисленных разведок, походов, «лихих атак» и т.п., а также целые «художественные полотна», рисующие подвиги как отдельных лиц, так и целых воинских подразделений. Со страниц

газет перед читателями представала то атака крейсера «Новик» японской эскадры 27 января, то ожесточенные сражения под Порт- Артуром,   стоившие   японцам   тысячи   жизней,   то   подвиги   при

Вафангоу, Дашичао, Гайчжоу, Хайчене, Ляояне, Шахэ. Здесь штурм горы Волчьей, там – японцы атакуют Двурогий холм. Широко известные  события  соседствовали  с  неприметными  эпизодами:

уставшая русская рота натыкается на свежий японский батальон, люди бьются, как львы, бой слышит другая русская рота – присоединилась, японцы дрогнули, побежали… Горы вздрагивают от  взрывов,  визг  шрапнелей,  десятки  тысяч  убитых…  «С  ночи

14 июля солдаты сражались 48 часов, почти не евши и не отдыхая. Подходившие резервы имели во главе музыку, игравшую национальный гимн, приветствуемый криками «ура» по всей линии» [3].

Особенно повезло крейсеру «Варяг», чей бой с японской эскадрой был фактически распиарен (говоря современным языком) русской прессой того времени, причем распиарен настолько, что стал квинтэссенцией подвига на всю Русско-японскую войну. Даже сейчас среднему россиянину ничего не скажут названия Ляоян или Шахэ, он смутно вспомнит о Порт-Артуре (хотя его защитники постарались не меньше варяговцев), но что «врагу не сдается наш гордый «Варяг» – в головах сидит крепко! Впрочем, самые большие лавры прессы снискали даже не варяговцы, а командующий Маньчжурской армией ген. А.Н. Куропаткин. Его изображали величайшим  полководцем, прекрасным  организатором, наследником и преемником М.Д. Скобелева. С точки зрения прессы, командующий «никогда не выпускает из виду своей конечной цели»,

«следит за всем до последних мелочей», «как стратег отличается бесконечным терпением и точностью», «никаким выражением лести не допустит уклонения от долга, как он его понимает» и т.д. и т.п. [3].

Во всех случаях, когда русская армия или флот терпели поражение, отступали и т.д. официальная и либеральная печать пыталась представить дело таким образом, что все это входит в

планы командующего,   вынужденного   действовать    в    весьма специфических      условиях.      Вслед      за      информационными сообщениями об отступлении от Тюренчена, Вафангоу, Дашичао, Ляояна и т.д. следовала серия заметок на тему, что все действия

войск (в том числе «отступательные») предусмотрены планами командующего, согласно которым необходимо достигнуть стратегического   сосредоточения   армии   и   только   потом   уже

переходить в решительное наступление. До этого момента, армия должна малыми силами сдерживать противника во всех подходящих местах,   задерживать   его   наступление,   пока   в   тылу   будет

формироваться собственно ядро войска. Никакие временные неудачи на театре военных действий ни в коем случае не означают поражения или хотя бы малейшего ослабления России.

По мере того, как дела на военном театре войны становились все хуже и хуже, а положение дел внутри страны – все плачевней и плачевней   (рост   цен,   продовольственные   кризисы,   проблема

раненых и семей запасных нижних чинов и т.д.), оптимистичные реляции газет стали вызывать обратную реакцию. Невзирая ни на какие   цензурные   ограничения,   в   прессу   стала   просачиваться критика, все чаще стали появляться материалы, рисующие войну

как жестокую и позорную бойню.

Последним  «перышком,  сломавшим  спину  верблюду»  стал

Порт-Артур.    Многократные,    на    протяжении    девяти    месяцев

заверения, что крепость великолепно укреплена, снабжена продовольствием и боеприпасами, дух гарнизона выше всяких похвал и т.п. сменились сначала осторожным «положение Порт- Артура серьезно, но не безнадежно», затем – информацией о том, что гарнизон очень вымотан беспрерывными штурмами и бомбардировками, убитые лежат грудами по 1,5 метра высотой, сам город сильно разрушен и т.д. В начале декабря к этому добавилась информация о занятии японцами 23 ноября горы Высокой, что позволило им бомбардировать крепость и гавань 11-ти дюймовыми снарядами. Впрочем, сомнения в том, что крепость не сможет продержаться до подхода Балтийской эскадры, в официозной и либеральной печати все равно не высказывались. Напротив, утверждалось, что в Порт-Артуре достаточно продовольствия и боеприпасов, а сама крепость настолько неприступна, что может быть взята японцами только при условии уничтожения всех ее защитников до последнего человека.

Тем большее впечатление произвело на русское общество известие о сдаче крепости, сопровождавшееся публикацией телеграмм, рисующих ужасающее состояние Порт-Артура: «Артур падет вследствие изнеможения. Остаток гарнизона совершил геройский  подвиг  в  течение  5  дней  и  5  ночей.  Вчера  была достигнута граница человеческого терпения. В казематах везде видны были черные лица, люди, к которым обращались с вопросом, не отвечали, но глаза их ясно говорили, что они не понимали вопроса. Недостаток припасов был всеобщий. В течение последних месяцев на некоторых фортах не было снарядов, они молчали, так как не могли отвечать неприятелю. При атаках русские отбрасывали неприятеля штыками…» [2].

Реакция  прессы  на  падение  Порт-Артура  демонстрировала уже   всю   гамму   чувств   –   от   пафоса   до   горечи   и   полной

растерянности. «Русь», описав трагические дни обороны («льется последняя драгоценная кровь, нечем стрелять, нечего есть, остаток

эскадры          взорван   на   воздух»),   тем   не   менее   призывала   не поддаваться   малодушному  унынию:  «одно  нам  нужно  ныне  – единство         мысли   и   дела!»   «Русские   Ведомости»   писали,   что

общество должно почтить павших героев, а тех, кто остался в живых и семьи погибших – обеспечить в знак памяти и уважения к их подвигам.  «Новости»  осмелились  задать  риторический  вопрос, нужно ли было ценой стольких жертв оборонять Порт-Артур [3].

В развернувшейся затем на страницах прессы дискуссии главными оказались два вопроса: 1) каково было действительное состояние крепости? 2) каковы были причины падения Порт-Артура?

С обсуждения положения Порт-Артура и причин его сдачи, началась и собственно целенаправленная критика дел в армии и на флоте (а не  просто  выявление  отдельных  недостатков).  В  целом, изображение боевых действий в духе «соответствия планам командующего» сменилось потоком критики, а читатель узнал, что все предшествующее время ему откровенно врали. Неудивительно, что с падением Порт-Артура происходит перелом в восприятии Русско-японской войны – из победной она все более и более превращается  в  «неудачную»,  «проигранную»,  «злосчастную»  и даже «позорную». Сам факт сдачи крепости поставил на повестку дня   вопрос   о   доверии   существующей   власти,   поскольку   ни замолчать ее, ни объяснить «стратегическими планами главнокомандующего» уже не представлялось возможным.

Необходимость войны стала все больше ставиться под сомнение, причем   в либеральной печати стали звучать те же требования о мире, что и в печати демократической и даже революционной. Весьма настойчивыми стали и требования внутренних реформ, подобных тем, что страна получила после неудачной  войны  1853  г.  Еще  больше  усилил  эти  настроения разгром русской армии под Мукденом. Характерно, что виновниками поражения     в     прессе     были     названы,     кроме     собственно А.Н. Куропаткина, нижестоящие военачальники, все военное министерство, наместник и даже русские дипломаты в Японии, не сумевшие отсрочить войну.

Последние иллюзии, которые русское общество еще питало

(по поводу Балтийской эскадры), рухнули после Цусимского сражения. Оценки прессы были единодушны – катастрофа, русского

флота больше нет. Требования мира стали всеобщими, а критика существующего  строя   и   власти   –   громадной   по   масштабам.

Практически вся пресса, от правой до революционной, указывала, что            поражение  в  войне  есть  свидетельство  несостоятельности существующего      государственного      строя,      а      дальнейшее

продолжение войны есть безумие.

Итог закономерен: к лету 1905 г. русское общество уже не верило   никаким   официальным   оптимистичным   заявлениям   и

победным реляциям, никаким «генеральным гениальным» планам и проектам.  Мысль  о  необходимости  продолжить  войну  владела только частью дальневосточников, и то только потому, что мир с Японией угрожал потерей Сахалина, Приморья и Уссурийского края.

Парадокс ситуации заключается в том, что к сентябрю 1905 г. в Маньчжурии     была     сосредоточена     788     тысячная     армия (130  батальонов) –  но  она  уже  не  желала сражаться [2].  Таким

образом, потеряв доверие общества, власть потеряла возможность победно закончить войну, а сама война послужила катализатором революции  –  то  есть  открытого  противостояния  власти  и общества…

 

Список литературы

1. Айрапетов, О.Р. Пресса и военная цензура в русско- японскую  войну  /  О.Р.Айрапетов.  –    М.:  Три  квадрата,  2004.  – С. 341-354.

2.         Айрапетов,     О.Р.     На        сопках Маньчжурии…          Политика,

стратегия и тактика России  /  О.Р. Айрапетов. –  М.: Три квадрата,

2004. – С. 341

3.         Шацилло, В.К. Русско-японская война 1904-1905 гг. (факты,

документы) / В.К. Шацилло. – М.: Молодая гвардия, 2004. – 468 с.

 

УДК 339.138

Е.А. Пазенко (Уссурийск, Дальневосточный федеральный университет)

ГОСУДАРСТВЕННОЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ УЧАСТИЕ

В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИСПРАВИТЕЛЬНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ

ДЛЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ В ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ

 

Экономика современного образования в условиях рефор- мирования статуса образовательных учреждений (их деления на казенные, бюджетные и автономные, различающиеся по степени финансово-хозяйственной самостоятельности) становится важнейшей составляющей функционирования системы образования в России. Необходимость формирования соответствующих компетенций у будущего педагога, а, возможно, и руководителя, нашла    отражение    в    ФГОС    бакалавриата    по    направлению

«педагогическое образование» в виде включения в учебный план обязательного        предмета    «Экономика    образования».    Однако

хозяйственная деятельность образовательного учреждения в условиях отсутствия полного государственного финансирования, необходимость находить средства для реализации уставных целей,

в          истории  отечественного  образования  уже   была.   В   дорево- люционной России накоплен богатейший опыт государственно- частного партнерства в деле создания и обеспечения деятельности образовательных       учреждений.  Особое  место  занимает  практика

создания воспитательно-исправительных заведений для несовершеннолетних преступников в период с   1860-х гг. по 1917 г., которые учреждались силами социально-активной общественности

и существовали за счет достаточно сложной системы государственных и частных источников финансирования. Данный опыт вполне может быть использован и в современных условиях, когда, зачастую, единственным внебюджетным источником для образовательных  учреждений  являются  деньги  родителей учащихся. Данный опыт полезен и для государства, которое может и должно использовать различные финансовые и налоговые инструменты, позволяющие формировать материальную базу образовательного учреждения.

Воспитательно-исправительные     заведения       для      малолетних правонарушителей стали появляться в России после 1866 г., когда

императором    Российской    Империи    был     утвержден    закон

«Об учреждении приютов и колоний для нравственного исправления несовершеннолетних            преступников».  Туда   помещались  лица   в

возрасте          от   10   до   17   лет   по   приговорам   суда,   а   также нищенствующие,   бродяжничающие   и   вообще   бесприютные   и

беспризорные, а также отдаваемые для исправления родителями.

Цель  исправительных заведений для  малолетних заключалась в том, чтобы оградить его от негативного влияния тюрьмы, где дети

содержались вместе с взрослыми, и «из порочного малолетнего,

путем духовного его перерождения, сделать честного религиозного и  нравственного     труженика»     (К.В.Рукавишников,     директор

Московского исправительного приюта, на открытия 1 съезда представителей     русских      исправительных      заведений      для

малолетних  20  октября  1881  г.)  [1;  с.  4].  В  законе  1866  г.

подчеркивалось, что, независимо от учреждаемых правительством приютов  и      колоний      для      нравственного      исправления

несовершеннолетних преступников, к учреждению таких заведений

призываются земства, общества, духовные установления и частные лица.   Однако   государство   так   и   не   приступило   к   созданию

государственных заведений, и из 57 колоний и приютов на начало

1917   года   два   были   учреждены   монастырями,   несколько   –

земствами и городами, а большинство – обществами земледельческих колоний и ремесленных приютов. Исправительные

приюты и колонии состояли административно в ведении министерства    внутренних    дел,    которое    утверждало    Устав,

осуществляло общий надзор, инспектировало состояние дел, но фактически   приюты   вместе   с   учредившими   их   обществами

пользовались  автономией  в  определении  порядка  деятельности,

решения важнейших вопросов функционирования (кадры, режим,

воспитательная     система)      и      материального     обеспечения. Т.о., основная часть средств на содержание приюта/колонии поступала от учредителей (обществ, либо земств, городов).

В Высочайше утвержденном 19 апреля 1909 года Положении о воспитательно-исправительных заведениях для несовер- шеннолетних достаточно подробно раскрыты источники матери- альных средств на содержание приютов и колоний, систе- матизированы меры государственной поддержки, льготы и привилегии, предусмотренные различными актами уголовно- исполнительного законодательства. В частности, некоторые суммы отпускались из казны. Так, на каждого содержащегося в воспитательно-исправительном  заведении   несовершеннолетнего, за исключением отдаваемых для исправления родителями, полагалось пособие из казны: 1) двойная сумма стоимости продовольствия, одежды, белья, обуви и постельных принадлежностей по установленной табели на каждого арестанта в местных тюрьмах; 2) на медикаменты для каждого больного воспитанника по три копейки в сутки; 3) на расходы по погребению умерших воспитанников – та плата, которая производится за погребение арестантов, умерших в гражданских больницах [1; с.31, 32].

Другим источником казенных средств, а для некоторых, как,

например, Кавказское общество – основным, до 6 000 руб. в год ,

было право губернских земских собраний отчислять ежегодно в пособие на устройство и содержание воспитательно- исправительных заведений для несовершеннолетних до 10\% из штрафных сумм, поступающих по закону на устройство арестных помещений. С принятием Положения 1909 г. это факультативное право превратилось в обязанность, а сумма повысилась – от 10 до

20\%. Это также давно ожидаемая энтузиастами исправительного воспитания  мера.  В  №  7  Журнала     Министрства  Юстиции  за

1907 год была помещена статья известного правоведа Д.А.Дриля

«Что   дал   VI   съезд   представителей   русских   воспитательно-

исправительных заведений, в которой он выразил общее недоумение: «До 10\% из штрафных поступлений отчисляются, по закону,  на  заведения  исправительного  воспитания,  а  остальные

90\%, т.е. львиная доля, предназначаются на арестные помещения, в которые помещаются на дни и недели за драки, буйство, пьянство и прочие маловажные проступки. Трудно понять основания такого

преимущества». . Кроме этой меры, губернским земским собраниям, а в местности, где земские учреждения не введены, учреждениям, заведующим штрафными суммами, разрешено выделять пособие в сумме  до  20  тысяч  рублей  из  свободной наличности штрафных

сумм на устройство и ремонт зданий исправительных заведений.

Таковы были меры государственной финансовой поддержки.

Для      того     чтобы  открыть          земледельческую       колонию         или

ремесленный приют, необходимо было решить ряд организационно- финансовых вопросов: найти и оборудовать помещение, закупить все необходимое для бытового обслуживания воспитанников, оборудование для мастерских, нанять персонал, т.е. необходима значительная  первоначальная  сумма,  которую  должно  было собрать общество из членских взносов, благотворительной помощи, акций по сбору средств и иных пожертвований. Неудивительно поэтому, что от создания общества до учреждения приюта/колонии уходило обычно от 2-3 до 8-9 лет.

Достаточно типичным примером может служить создание и деятельность  Калужского  общества  земледельческих  колоний  и

ремесленных приютов, история которого изложена в отчете председателя общества А.Л.Гурко о деятельности за 1895-1897 гг.

[4; с.47-49] Мысль об основании в  Калуге исправительного заведения   для   несовершеннолетних   преступников   возникла   в

1872 г. (к этому времени существовал только московский испра-

вительный приют, и в октябре 1871 г. появилась Санкт-Петер- бургская колония), когда член Калужского окружного суда Н.Н. Мя- соедов при содействии кружка знакомых устроил концерт, сбор с коего  предназначался  на  устройство  такого  заведения.  Чистый доход с концерта в сумме 765 р. передан был на хранение в губернский тюремный комитет впредь до того времени, когда ока- залось бы возможным приступить к устройству исправительного приюта.

Затем в июне 1879 г. чрезвычайное губернское земское собрание, заслушав указ от 16 января 1879 г., коим разрешалось губернским земствам отчислять ежегодно из  штрафных сумм  до

10\%  на  устройство  исправительных  приютов,  постановило отчислять на устройство и содержание в Калуге такого приюта по

10\% с ежегодных поступлений в этот источник, начиная с 1 января

1879 г., и поручило управе ходатайствовать о скорейшем открытии приюта. Отчисления эти производились по уездам и зачислялись в особый на этот предмет капитал, хранившийся в губернской земской управе    до   15   сентября   1897   г.,   причем   денег   накопилось процентными бумагами на сумму 10 900 р. наличными деньгами и купонами            900р.   20к.,   а   в   недоимке   за   уездными   земствами числилось до 3 ½ тыс.р.

В 1880 г. С.-Петербургским купцом Ф.И.Коровиным, калужским уроженцем, и потомственным почетным гражданином О.П. Пест- риковым   пожертвован   был   на   устройство   приюта   5\%   билет

Калужского общества взаимного кредита, на сумму 1787р. 84к. Пожертвование это хранилось тоже в депозитах губернского тюремного комитета.

Однако дело об устройстве приюта не продвигалось вперед до

1894 г., когда присяжные заседатели мартовской сессии обратили свое внимание на значительное число дел о малолетних в возрасте

от 12 до 16 лет, судившихся по большей части за мелкие кражи со взломом, а в одном случае за святотатственное похищение из церкви священных сосудов. Виновность подсудимых по всем эти

делам была каждый раз вне сомнения, но, тем не менее, всякий раз им приходилось выносить оправдательные приговоры.. Вследствие этого присяжные заседатели по окончании сессии подали заявление в окружной суд о скорейшем открытии исправительного приюта для

малолетних, на что имелся уже и значительный капитал.

При этом А.Л.Гурко обратился с письмом к калужскому губернатору,   в   котором   объяснил   оправдательные   приговоры

исключительно опасением подвергнуть малолетних долго- временному заключению в тюрьме, откуда они могут выйти лишь окончательно испорченными и вредными для общества людьми, и

указал настоятельную необходимость скорейшего устройства в Калуге исправительного приюта. При этом А.Л.Гурко просил губернатора сообщить ему сведения о  количестве малолетних и

несовершеннолетних, привлекавшихся к судебной ответственности в  1891-1893  гг.  Из  полученных  сведений  выяснилось,  что  за указанное время в Калужской губернии, в окружном суде, у уездных членов и городских судей судилось 239 мальчиков, т.е. почти 80 в

год, большинство коих оправдывалось, конечно, в видах предотвращения гибельного на них влияния тюрьмы. В это число не вошли судившиеся у земских начальников, в волостных судах, а

также нищие.

Все эти данные побудили 37 лиц, сочувствующих спасению малолетних от тюрьмы, подать 1 мая 1895 г. заявление калужскому

губернатору  с  просьбой  исходатайствовать  им  разрешение учредить общество и устроить исправительный приют со школой, мастерскими   и   огородом,   для   нравственного   воспитания   и

приучения к труду несовершеннолетних мальчиков, как обвиняемых в проступках по судебным приговорам, так и вообще порочных, отдаваемых на исправление родителями или административными

властями; впредь же до всесторонней выработки и окончательного утверждения специального устава приюта, разрешить руководствоваться временно уставами Ярославского общества и приюта.

При этом учредители общества просили губернатора разрешить им собраться для окончательного обсуждения дела под председательством     председателя     окружного     суда     тайного

советника     Липкина.     Разрешение     губернатора     последовало

11  августа 1895  г.  и  учредители нового  общества собрались 22

августа. На этом собрании было решено повторить ходатайства,

изложенные в заявлении 1 мая, приискать удобный дом для устройства ремесленного исправительного приюта, сделать надлежащие сношения о его приобретении по утверждении устава общества, а затем приступить к его приспособлению под приют; обратиться в тюремный комитет и земскую управу с просьбой о передаче обществу капиталов, предназначенных для устройства приюта, и сверх того просить уездные земские управы об ассигновании в пользу приюта не менее 100 рублей в год, независимо от 10 \% отчислений штрафных сумм; наконец командировать одного из членов общества на IV съезд представителей русских исправительных заведений для обмена опытом, собравшийся в это время в Москве. Для всех этих действий избраны были пять уполномоченных, которые в пределах возможности выполнили возложенные на них поручения.

Затем губернатору были препровождены уставы Ярославского общества и приюта с просьбой представить их к утверждению для

соответствующих учреждений в Калуге, что было им исполнено в январе 1896 г. Устав общества со многими изменениями утвержден был          Министром  внутренних  дел   3   октября  1896   г.,   а   устав ярославского приюта не был распространен на калужский приют.

Первое общее собрание на основании нового устава общества состоялось 29 ноября 1896 г. под председательством тайного советника     Липкина     для     избрания     правления     общества,

председателем правления избран был А.Л.Гурко.

На одном из следующих общих собраний, 7 февраля 1897 г.,

решено   было   приобрести   и   приспособить   для   приюта   дом

Слобожанинова, а также, если окажется надобность, и смежные участки, а равно и совершить нужные обмены земли с соседними владельцами.  Дом  Слобожанинова  был  куплен  11  февраля  за

5 100р.  с  землею  в  количестве 3114  кв.саж.,  в  том  числе  узкая полоса в 256 кв.саж., тянущаяся от коренного участка к Широкой улице;     затем     12     июня     прикуплены     смежные     участки

Подошвенниковой 306 кв.саж. за 400р. и Романенковых 340 кв.саж. за такую же сумму, а в октябре совершен с приплатою 200р. обмен упомянутой узкой полосы из бывшего владения Слобожанинова на врезающийся  в   это   владение  и   в   улицу   участок  Усачева  в

280 кв.саж., из коих 84 отошли под улицу. Таким образом, всей земли при приюте состоит 1 десятина 1300 кв.саж., причем приобретение  их  с  расходами  на  совершение  купчих,  данных,

вводов и планов обошлось в 6.266р. 70к. В счет этой суммы пожертвовано было О.К.Гончаровой 400р. и Е.Н.Коншиной 200р. специально на приобретение участков Подошвенниковой и Романенковых. Покупка же дома Слобожанинова осуществилась за счет переданного обществу 27 января 1897 г. губернским тюремным комитетом капиталов Мясоедова, Коровина и Пестрикова, с пополнением недостающей суммы из членских взносов и пособий, поступивших от некоторых уездных земств, сочувственно отозвавшихся на призыв учредителей общества.

На четвертом общем собрании 7 марта 1897 г. был рассмотрен и          одобрен          составленный            правлением    устав   исправительного

приюта, который затем представлен был через губернатора на утверждение  Министерства  Юстиции;  последним  он  утвержден

20 июня 1897 г. с некоторыми изменениями.

С         начала марта  1897    г.          приступили    к          ремонту          и приспособлению  для  приюта  дома  Слобожанинова,  нивелировки

земельных      участков   и   обнесению   их   забором;   работы   были окончены к концу осени и обошлись свыше 9 400р.

Открытие       приюта           предполагалось         6          декабря,          но        смогло

состояться лишь 24 декабря вечером перед самою Рождественской всенощною, так как разрешение губернатора было получено только в 3 часа дня того же числа. Мальчики стали поступать в приют с

27 декабря и к 30 января 1898 г. поступило их 7. Администрация

приюта к этому времени состояла из заведующего и законоучителя.

В          виду    скудости                     средств           общества        для      окончательной организации                        дела     правление      поручило        председателю

ходатайствовать о назначении приюту субсидии от Министерства Земледелия          для     обучения     воспитанников    садоводству    и огородничеству   и   обратиться   к   проживающему   в   Петербурге

Ф.И.Коровину, щедрому благотворителю, много пожертвовавшему на добрые дела в Калуге, с просьбой о помощи обществу.

Министерство  Земледелия,  рассмотрев  ходатайство,  нашло

возможным назначить субсидию приюту  и  размер  ее  на  1898  г.

определило в 800 рублей.

Ф.И.Коровин по  престарелости своей (ему было 90  лет) не смог  лично  принять  г.Гурко,  но  сын  его  с  горячим  сочувствием

отозвался на обращение Правления и уже через три дня выслал правлению    общества  две  4  ½  \%  облигации  С.-Петербургского Городского Кредитного Общества, по 5 000р. каждая, от имени его

самого,  жены  его,  дочери  и  отца,  которые  на  основании устава стали его почетными попечителями.

На        1          января 1898    г.          в          распоряжении           общества        состояло

12 763р.  К  этому  времени  общество  насчитывало  4  почетных попечителей  (внесших  свыше  1 000р.),  6  пожизненных  членов (внесших 100 и более рублей), 57 членов учредителей и 52 вновь поступивших членов.

Широко          практиковались         исправительными     прию-

тами/колониями различные способы по привлечению денежных средств,  которые  носили  нерегулярный  характер:  сбор  членских

взносов в обществах, выставление кружек, обращение за пожертвованиями к богатым лицам, устройство лотерей и увеселений,  способы  достаточно  обычные.  Поэтому  в   разных

местах выдумывали новые формы обращения к общественной благотворительности: предложение подписных листов присяжным каждой   сессии,   выдача   членам   обществ   особых   книжек   с

отрывными листами – квитанциями для сбора пожертвований среди знакомых мелкими суммами, предложение сторонам в судебных делах, заканчивающихся миром, пожертвовать что-либо в пользу

исправительно-воспитательного заведения, сбор в церквах в определенный праздничный день.

В          1881    году     на        1          съезде представителей         воспитательно-

исправительных заведений для несовершеннолетних обсуждался вопрос о материальном положении приютов и колоний и роли правительственной поддержки в обеспечении их деятельности. Состоялся обмен мнениями и информацией о положении дел в различных заведениях. Так, представитель харьковского общества отмечал, что членские взносы поступают довольно неисправно. Путем усиленных напоминаний и путем разных мер добились собираемости взносов в 70\%, а вначале поступали только в размере

20\%. И это очень неустойчивый источник. Случись, например, война и благотворительность направится в другую сторону. Привлекать

пожертвования путем устройства лотерей, концертов не всегда возможно.   С его доводами согласен представитель Симбирской колонии:  «…бедность  наша  временная,  вызванная  случайными

обстоятельствами. Последняя война отвлекала деятелей и жертвы к обществу Красного Креста, и потому членские взносы в наше общество поступали неисправно. Но мы рассчитываем поправиться;

у нас 40 десятин земли, занятой садом, приносящей доход» , т.е. рассчитывают  преимущественно на  себя,  а  не  на правительственную поддержку. То же положение отмечал и С.П.Яковлев, представляющий Болшевский приют: от энергии лиц,

составляющих общество, зависит, чтобы сборы поступали своевременно. Об ограниченности возможностей общественности говорил   Архипов:   «нижегородская   колония   существует   близ

богатого, промышленного, купеческого города, к делу ее относятся не без участия, а мы едва можем собрать 5-6 тыс. руб. в год. Этой суммы достаточно только на потребности колонии в 50 человек (а надо на 150)».

Д.А. Дриль в 1898 году, оценивая состояния исправительного воспитания     в          России,           отмечает            тот       грустный        факт,    что

исправительные  заведения  пока  учреждены  далеко  не  в достаточном количестве и причину того усматривает в мало распространенном в русском обществе интересе к этому делу: отсюда,  с  одной  стороны,  бедность  в  денежных  средствах,  а  с

другой, недостаток в деятелях, посвящающих свой труд и время организации исправительного воспитания на местах. Обыкновенно исправительные  заведения  учреждаются  обществами,  носящими

характер частно-благотворительных, в которых большинство членов ограничивают свое участие уплатой денежных взносов (и то иногда неаккуратно).  Немногие  лица,  играющие  активную  роль  в  деле,

обыкновенно   принадлежат   к   числу   местного   чиновничества. С дальнейшим движением их по службе и переездом в другую местность,  руководимые  ими  исправительные  заведения  могут

попасть           в   весьма   критическое   положение   и   даже   потерпеть значительный ущерб.

Одна позиция – полагаться в основном на правительственную поддержку,     выражена       в          докладе            представителя           казанского

общества   земледельческих   колоний   и   ремесленных   приютов

1 съезду представителей русских исправительных заведений. Он задался        вопросом:    на    какие    средства    содержится    приют?

И констатирует, что «средства эти, за небольшими исключениями,

чисто  случайные.  Только  процент  с  капитала  общества  (около

1 000р.), да пожертвования Казанского губернского земства, тоже ежегодно около 1 000р., доход от мастерских приюта около 2 000р. и

доход с земли, уступленной нам правительством, менее 1 000р. в год и до 1 000р. от тюремного комитета – итого постоянных доходов

можно  считать  с  небольшим  6 000р.,  остальной  доход,  как-то: членские взносы, пожертвования уездных земств, доходы от благотворительных  предприятий  –  доходы  чисто  случайные  и

размер их  колеблется ежегодно. Итак,  мы  имели  всего  6 000  р. постоянных доходов, а расходы наши обыкновенные, не говоря уже о единовременных, - достигают ежегодно 12 000р. серебром и так едва  половина  расходов  наших  обеспечена.  Правительственная

поддержка, и при том значительная, только и может упрочить дело,

как наше, так и другие подобные учреждения» [3].

Другая позиция, выраженная на том же съезде, – опираться на

собственные силы и кропотливую работу с представительными и правительственными учреждениями, убеждая в необходимости оказывать помощь и вовлекая в дело исправительного воспитания, - основывается на фактическом положении дел, которое, как полагают, вряд ли существенно изменится. По оценке Д.Дриля, за десятилетний   период   с   1891   по   1990   гг.   включительно   на содержание воспитательно-исправительных заведений от частной благотворительности, в среднем, поступило 34,84\% всей суммы, от казны, правительственных и общественных учреждений – 41,64\%, от мастерских и хозяйства заведений – 17,36\% и от случайных поступлений – 5,63\%.

В конкретном исправительном приюте или земледельческой колонии  соотношение  источников  доходов  может  существенно

варьироваться в зависимости от постановки дела, общественной активности, умелого ведения хозяйства. Но опыт успешной организации    дела    исправительного    воспитания    оказывается

возможным там, где есть несколько личностей, осознающих ее важность, и организующих вокруг себя необходимую социально- культурную среду.

 

Список литературы

1.         Александровский,     Ю.В.    Положение     о          воспитательно-

исправительных заведениях для несовершеннолетних. Высочайше утвержденный, 19 апреля 1909 г., и одобренный Государственной

Думой и Государственным Советом закон. Законодательные мотивы и   постатейные   разъяснения,   составленные   по   официальным

данным / Ю.В.Александровский. – С.-Петербург: Издание редакции

«Новое Законодательство», 1909.- 335 с.

 

УДК 331.108

В.И. Мосин (Тула, Тульский социологический центр)