Название: Генезис науки. Проблема социокультурных истоков.(Волков М.П.)

Жанр: Гуманитарный

Просмотров: 1224


Античная  философия как условие возникновения науки

 

Общепринятое мнение считает Ионию местом       рождения философии, хотя история мысли свидетельствует о глубоких размышлениях древних египтян,   вавилонян,   китайцев над фундаментальными вопросами жизни и смерти. Клишированность закрепления именно за греками чести открытия данного духовного феномена заставляет серьезным образом отнестись к оценке философии           и последствий ее возникновения для развития цивилизации. К этому же подталкивает обнаруживающаяся уже при беглом взгляде на античную Грецию и древний Восток корреляция между наличием философии, науки и инновационным типом развития общества - в первом случае и отсутствием философии, науки и консерватизмом,    традиционализмом общественной эволюции - во втором. Просматриваемая на поверхности корреляция подталкивает к выявлению более фундаментальных связей и оценок статуса явлений.

Цивилизационные успехи античности, на наш взгляд, во многом обязаны философии, хотя автор, разумеется, отдает себе отчет в сложном механизме ее воздействия на социум. Являясь рефлексией над основаниями культуры, философия извлекает культурные смыслы из социально-исторического контекста, очищает их от исторической конкретики и превращает в чистые логические конструкции - понятия,

 

из которых начинает конструировать возможные идеальные миры. Тем самым в мыслящее сообщество вбрасывается идея о возможности иных социальных, культурных, технологических, ценностных и т.п. порядков, а значит и об оценке наличного бытия как одного из вариантов      множества      возможных      (идея,     представляющаяся кощунственной идеологии, которая рассматривает всякий наличный порядок  как  единственно  возможный  и  наилучший).  Транслируясь через множество информационных каналов, эта идея формирует в мыслящем сообществе и в массовом сознании установку на нормальное отношение к новому, сколь разительно оно ни отличалось бы от привычного, традиционного, перерастающую в ожидание нового. И если сознание, не прошедшее школу философии, при встрече с новым чаще   всего   переживает   состояние   шока,   отторгает   его, защищаясь агрессивно привычным «Этого не может быть!», то сознание, испытавшее воздействие философии, при встрече с новым, сколь странным и диковинным оно ни выглядело бы, допускает его приход и задается вопросом: «А почему бы и нет?»

Философия как фермент интеллектуального брожения в связи с рассматриваемой проблемой становления научного познания представляет интерес в нескольких аспектах.

Во-первых, философия как антипод идеологии вступает в конфликт

", религией, выступающей формой массовой идеологии.

Революционный       характер          операции,       проведенной  уже

досократиками     над     религией,     выходил     за     рамки     явления,

описываемого   термином   «ересь»,   ибо   ересь   предполагает,   что

рассуждения,  хотя  и  вступающие  в  конфликт  с  ортодоксальными

догмами, все же ведутся в рамках исповедуемой веры и порождены

заботой о ее чистоте и аутентичности, - выражался в натурализации

богов,   создании    из    них    основных    начал,   элементов    и    сил,

превращении их в некое подобие физических закономерностей.

Корни разрыва с религией обнаруживаются уже у Гекатея (VI век до н.э.), который первым из греков объявил мифологию «смешной» и

взялся исправлять ее путем рационального объяснения мифов. Его современник       Ксенофан   вскрыл   иллюзорность   здравого   смысла, пропитанного насквозь религиозными представлениями. Соображения Ксенофана о социальных корнях религиозного вымысла («если бы звери обладали разумом, то их боги были бы звероподобными») и подчеркивание им относительности верований («каковы люди - таковы и их боги») можно с полным правом считать главным завоеванием раннегреческой          философии,      способствовавшим     освобождению умозрения от религии.

Кульминационный момент антирелигиозного течения мысли связан с именем Гераклита. Открыто нападая на народную веру и высмеивая ритуал катарсиса и поклонения изваяниям богов, он «наносил прямой удар идее религиозного утешения»1, а его высказывание о том, что

«трупы следует выбрасывать скорее, чем навоз», отвергает всю суету

похоронных обрядов. Утверждая, что «нрав человека - его божество»,

Гераклит  отрицал  иррациональную  веру  в  судьбу,  в  божественное

вмешательство  в  человеческую  жизнь.  И,  наконец,  высказав  свое

знаменитое  положение  - «этот  космос, тот  же  самый  для  всех, не

создал никто ни из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами разгорающимся и мерами погасающим»2 - Гераклит дал опыт рациональной конструкции космоса, не нуждающейся в идее бога как средства собственного обоснования. Такая позиция по отношению к религии свидетельствует о том, что философская   мысль   как   автономная   форма   рационалистического

познания         уже         способна         развиваться         самостоятельно,

«провоцировать»   собственно    научные    подходы    к    описанию    и

объяснению мира.

Во-вторых,     античная        философия      детерминирует          умозрительно-

спекулятивный характер складывающегося научного познания.

Философия     античности    существует     в          форме  множества

конкурирующих     между     собой     учений,       каждое     из     которых

разворачивает  собственное  видение  мира.  Вместе  с  тем  весь  этот

массив учений роднят две устойчиво воспроизводящиеся черты:

разрыв с опытом принимаемого первоначала, из которого выводится

все   многообразие   вещей,   и   принципиально   антиутилитаристская

установка.

По поводу первой из выделенных черт следует отметить, что она,

составляя сущностную черту философского мышления, характеризует

не  только  развитые  философские  системы,  относящиеся  к  этапу

философии         как  метафизики  (Платон,  Аристотель),  но  и  учения,

относящиеся  к  стадии  ее  формирования  - стадии  натурфилософии

(Фалес,  Эмпедокл,  Анаксимен).  Ведь  когда     Фалес  принимает  в

качестве  основоположения  воду,  он  отнюдь  не  остается  в  рамках

наличного опыта. Он не говорит о природной, чувственно осязаемой

стихии. В отличие от поэта он не говорит о цвете воды, ее чистоте,

прохладе, журчании ручья, наслаждении, испытываемом при утолении

жажды и т.п. Его «вода» представляет собой чистую абстракцию, в

которой представлено одно, роднящее все возможные формы этой

 

1 Dodds E.R. The Greens and the Irrational. Berkeley - Los Angeles

London.1971. P.181.

2 Цит. по: Антология мировой философии. T.I. 4.1 М.,1969. С.275.

 

субстанции, свойство-текучесть, при отвлечении от других. Сознание, оперирующее  подобными  абстракциями,  на  почве  собственно научного познания  с легкостью  начинает манипулировать  «точками»,

«прямыми», «числами» и т.п.

Вторая            черта   философских  учений            объясняет       принципиально

антирецептурный    характер    философии,    а    в    последующем    и

собственно научного познания. Своего рода взгляд с высоты птичьего

полета,  освобождающий  мысль  от  частностей,  способных  ввести  в

искушение и обольщение мнимой значимостью, позволил умозрению

перебрать все возможные комбинации сущностей и объяснений. Равно

и наука, не связавшая себя с первых шагов с пользой, вычислением

результата,    получила          возможность          предельно          развить

интеллектуальный        инструментарий        познания,       впоследствии

принесший  человеку  выгоду  и  господство  над  природой.  Пифагор,

освободивший математику от практических приложений, поступил так

в  духе  философской  традиции  и  этим  сослужил  науке       великую

службу.  Древнеегипетская  же  геометрия,  прочно  связавшая  себя  с

искусством   землемерия,  так   и   осталась   множеством   записей   на

глиняных табличках писцов.

В-третьих,      философия,     конструируя   предельно      общие модели

мира, вводит в познание и узаконивает принцип моделирования.

За        философией,  в          рамках которой          развивалось   все       знание,

закрепилась роль домена, где осуществлялась трансформация знаний

о   природе   в   принципы   поведения   индивида   и   вырабатывались

глобальные мировоззренческие схемы в виде моделей гармонизации

космоса и индивидуального бытия. Посредством этих моделей человек

стремился  выйти  за  пределы  наличных  форм  практики  и  знания,

пытаясь  понять  и  объяснить  устройство  мира  в  его  предельных

границах.

Философия,    первоначально          выступающая как       логическая

конструкция мифа, вырабатывала упорядочивающие схемы деятельности       и    поведения    и    формировала    представление    о

правильном и неправильном действии, образе жизни, подчиняя поведение индивида принципу гармонии, распространенному на всю вселенную.

Введение в миросозерцание древних греков универсальных схем, своеобразное моделирование космоса, где все движется согласно Логосу  и  нет  места  безнаказанности  за  неправые  деяния,  -  даже Солнце подвластно богиням мщения - эриниям, - способствовало вызреванию в массовом сознании представлений о правильности, естественности, «богоу годности» действий. Вследствие синкре- тичности  мышления,  слабого  вычленения  собственно  научных проблем из философских даже сугубо частно-научные, с современной

 

точки зрения, теории (например, теории движения небесных светил) несли на себе печать глобального моделирования космоса. Тем самым универсальные  интеллигибельные  принципы  были  не  менее практичны, чем эмпирические знания об окружающем человека мире. Если  последние  позволяли  получить  ощутимый  практический результат, то первые, идеально моделируя космос и давая в абстрактном виде ответ на вопрос о месте человека в его структуре, в значительной   степени   влияли   на   форму   поведения   индивида   в социуме. Иерархия высших и низших субстанций, определяющая структуру законов движения и обусловливающая градуирование шкалы ценностей, «поддерживала веру в иерархическую структуру общества. Она оказывала поддержку моральному поведению людей»1. Гарантом же морального поведения и образа жизни могла быть точность знания о законах макрокосма; последняя же могла быть обеспечена уже вне рамок философии с ее избыточной метафоричностью.

В-четвертых, античная философия открыла исследовательскую позицию, без которой невозможно познание предмета собственно научными методами. При всей            значительности и глубине размышлений мыслителей Востока над смысложизненными вопросами бытия «вся мысль египтян, вавилонян и иудеев в своих предельных достижениях - не философия, ибо предмет этой мысли - не «бытие»,  а жизнь, не «сущность», а существование, и оперирует она не категориями», а нерасчлененными символами человеческого самоощущения-в-мире, всем своим складом исключая технически- методическую  «правильность» собственно философии. В отличие от них греки, если позволительно так выразиться, извлекли из жизненного потока  явлений  неподвижно  самотождественную  сущность  (будь  то

«вода» Фалеса или «число» Пифагора, «атом» Демокрита или «идея» Платона) и начали с этой            «сущностью» интеллектуально манипулировать, положив тем самым начало философии. Они высвободили   для   автономного   бытия   теоретическое   мышление,

которое,  разумеется,  существовало   и   до   них,  но   так   сказать,  в

химически связанном виде, всегда внутри чего-то иного: в их руках оно впервые превратилось из мышления-в-мире в мышление-о-мире»2. А отсюда следует, что позиция теоретического мышления по отношению к объекту своего исследования в рамках категорий «бытие - сущность» должна быть существенно иной, нежели в случае «жизни- существования»: жизнь можно постигать, оставаясь внутри жизненной

ситуации, путем вживания в ситуацию; «бытие», «сущность»

 

1 Франк Ф. Философия науки. М., 1960. С. 79.

2 Аверинцев С. Греческая «литература» и ближневосточная «словесность». С.48.

66

 

представляет  собой  более  высокий  уровень  самосознания; теоретическое  мышление        должно                     "отстраниться"                       от        жизненного потока,  осознать         самое  себя     и          мир     как                        две      самодовлеющие, автономные сущности, чтоб иметь возможность незаинтересованного наблюдения со стороны (с этой точки зрения, средневековый алхимик- тать, стремящийся  подглядеть,                выведать        у                      природы                     ее         тайны, является  бессознательным  выразителем  теоретических  установок, к которым пришло греческое сознание).

Мышление, конституирующее себя в качестве самоценной сущности, создающей и сознающей дистанцию между собой и миром и через это овладевающей способностью видеть вещи, людей и самое себя "со стороны", приходит к признанию того, что "благороднейшее занятие человека - отрешенное, внеситуативное и бескорыстное созерцание, рассматривание, наблюдение всего, что подлежит его физическому и духовному взору"1. Подобная позиция обеспечивает возможность  трансцендирования, прорыва  за  пределы повседневности, позволяет   увидеть неочевидное в очевидном и естественно завершается тем, что мышление делает самое себя объектом бесстрастного всматривания.

В противоположность позиции отрешенно беспристрастного всматривания в мир, отстранения от вещей, свойственной человеку античности,  ближневосточная  (в  равной  мере  это  относится  и  к культуре Дальнего Востока) мыслительная традиция не оставляет места "для холодной интеллектуальной отстраненности от всего сущего", — здесь человек постоянно пребывает в стихии жизненно- ситуационного пребывания.

За  этими  двумя  позициями  - их  литературным  коррелятом выступает "экфрасис", описание - в первом случае и повествование -

во        втором            -           стоят   различное       понимание     универсума    и

принципиально         иные   установки       мышления      на        образ   действия,

вытекающие из этого понимания.

Греческий  мир  - это гармоничный космос  ("наряд", который есть

"ряд" и  "порядок"), иначе  говоря, законосообразная и симметричная

пространственная     структура.       Библейский    мир     -           это       "олам",            по

изначальному  смыслу  слова  "век",  то  есть  единый  поток  времени,

захватывающий  своим  течением  все  существующее, — в  нем  даже

пространство дано    в          модусе            временного    движения.      Структура

ориентирует   на        созерцание     и          действие,        обещает          сохранение

результата деяния и значит сохранение его во времени, история как

поток времени провоцирует пророчества по поводу своего течения и

 

1 Там же. С. 51.

 

примыкающие к ним мазохистские переживания. Близкую картину демонстрирует  дзэн-буддизм:  «Преходящесть  представляется гнетущей  только  уму, который  упорно  стремится  к  обладанию, но  в уме, отпущенном на волю, плывущем вместе с потоком перемен, ставшем ... мячиком в пене горного потока, ощущение преходящести или пустоты порождает чувство восторга»1.

Картина жизненно-ситуативного пребывания мышления четко проявляется на почве китайской культуры.

Дух божества был некой константой, тяготеющей над индивидом, его судьбой. Самостояние индивида снималось постоянным диалогом с богом (вернее сказать - богами: религиозный синкретизм китайцев являл собой антитезу религиозному «рационализму» европейцев), разворачивающимся в форме созерцания природы, размышлений о священной власти Сына Неба, раздумий о собственном пути и стремлении найти гармонию с дао, - бог был той инстанцией, к которой относил себя индивид, снимая свою индивидуальность принадлежностью к целостности божественного порядка.

Сознание древнего    китайца,   не сумев    вычлениться    из всепоглощающей божественной целостности, оставалось всецело в границах жизненной ситуации, созерцая на этом пути совершенство предустановленного и направляя усилия на поддержание этой гармонии. «Жизнь, одну жизнь хотел постигнуть дух китайца, - пишет И.С. Андреевский, - и      глубокой тоской и сознанием бессилия проникнут ответ Конфуция на вопрос о состоянии людей после смерти:

«Я не знаю еще и жизни, - где же мне знать, что такое смерть?»2. Для греческого мышления, безбоязненно заглядывающего за пределы жизни и принципиально не знающего трагической диалектики бытия, такой познавательный пессимизм попросту немыслим.

Само понимание мира, принципов его организации характеризует различные системы мышления. Статуарность греческого космоса, понимание  его  как  точнейшим  образом  настроенного  инструмента

представляли  из  себя  лучшую  форму  именно  для  теоретического

овладения им, определенного манипулирования им как завершенным

в      себе      целым,     служили      подсознательной      санкцией      для

конституирования       исследовательского       отношения       к       миру,

подталкивали  к  теоретическому  действию  -  либо  через  познание

законов гармонии «инструмента», либо через выявление пропорций,

которым подчиняется пластика космоса.

 

1 УоттсА. Путь дзэн. Киев, 1993. С. 78.

2 Андреевский И.С. Генезис науки, ее принципы и методы. Ч. I. М.,1890. С.8.

Самодовлеющее сознание   китайца,   не стремящееся воспрепятствовать            свободному течению мира даже путем теоретического разъятия его на составляющие - для патриарха чань- буддизма Хуй-нэн «истинный ... путь должен течь свободно, как же можно  препятствовать  ему. Если  же  дух  не  пребывает  свободно  в этом свободно живущем потоке, то это и есть связанность»1, - могло, а в идеале и должно было следовать этому пути, прояснив для себя его ритм, чтобы включиться в его гармоническое течение.

Как  отмечает  Г.  Вебер,  святой  человека  -  идеал  человека,  по учению Лао-цзы, - «находится в постоянном таинственном общении с этим источником всего бытия, так что вся жизнь «святого» проникнута силой Дао, и он без собственной воли, без преднамерения и усилия проявляет своими делами все высокие качества Дао. Только такое общение с Дао дает человеку истинную добродетель. По высшему пониманию сущности Дао, это элемент возможности бытия, сокровенный       источник       его,      в      глубине       которого       лежит

«бездейственность», потому в «бездейственности» состоит и истинная сущность  добродетели  святого  ...  Эта,  так  сказать,  растительная

добродетель, подобно сокровенному, чуждому эгоизма действованию Дао,  имеет  непреодолимую  силу,  привлекающую  к  подражанию  ей всех,  видящих  ее  проявления  и  ведущую,  таким  образом,  к  той великой цели, чтобы все люди сделались существами, творящими добро без намерения и знания, по самому влечению своей природы доброй и святой, и не могущими поступить иначе...»2. С этой точки зрения, человек должен стремиться не к созданию чего-то еще не существующего,     но к охранению или восстановлению уже существующего, получившего закрепление в традиции, ибо все существующее само по себе совершенно и не нуждается в улучшении. Направленность сознания на самое себя как единственный путь познания Дао - «Не выходя со двора, можно познать мир. Не выглядывая из окна, можно видеть естественное дао. Чем дальше идешь, тем меньше познаешь. Поэтому совершенномудрый не ходит, но познает (все) ... Не действуя, он добивается успеха»3 - и понимание мира как извечно гармоничного в своем течении организма логично приводят к осуждению эксперимента как слишком сильного средства познания, могущего нарушить заданный ход вещей.

Ориентация сознания на составление рецептур практического поведения вела к односторонне этическому оформлению всего

 

' Цит. по: Завадская Е.В. Восток на Западе. М.,1970. С.117.

2 Цит. по: Андреевский И.С. Генезис науки, ее принципы и методы... С. 10-11.

3 Древнекитайская философия. Т. I., М.,1972. С. 129.

 

знания: этика Конфуция,     «создавалась не ради удовлетворения теоретического      интереса   и   жажды   познания,  а   ради   воспитания нравственных качеств личности и разработки норм взаимоотношений между             людьми.    Поэтому    такие    чисто    теоретические    области философии, как логика и теория познания в рамках конфуцианства не возникли»1. Идеал отстраненного всматривания в мир, характерная черта   греческого   мышления,   совершенно   не   знаком   китайскому сознанию: присутствие до крайности ощутимой связи со всем миром не оставляет места для холодного интеллектуализма. Но даже тогда, когда            человек   остается   один,   его   одиночество   растворяется   в переживании  внутренней   наполненности   природы   или   ситуации собственного           внутреннего   мира,  ведущим   в  итоге  к  размыванию дистанции отстраненности.

Разная позиция сознания в отношении окружающего - дистанция между «я» и «не-я» у греков; слитность сознания с ситуацией, отсутствие  этой  дистанции  в  восточном  сознании  -  привела        к

«открытию» разных средств осуществления познавательного акта. Греки мысленно допускали остановку движения - на           этой эпистемологической операции основываются знаменитые апории Зенона, - что способствовало развитию понятийного мышления, теоретической, дедуктивной науки. Пластическая завершенность космоса была открыта для внедрения мысли, для выражения законов единства в понятийной форме.

Постулируя вечную изменчивость мира - отсюда       влечение японского искусства к незавершенности, ибо нельзя завершить то, что не имеет завершения в жизни, стремление молчанием передать ощущение всеединства - восточные      мыслители избирают путь выражения  своих идей, используя  для этой цели образ. «Образный тип мышления обусловил особый культурный код, свое отношение к слову, он, видимо, связан с иероглифической письменностью, где на первый план выступает наглядность, образ явления, а не его смысл»2.

Не   посягая   нарушать   единство   природы,   делить   ее   на   части,

восточное  мышление  пришло  к  «открытию» постижения  мира  через

единичное, посредством проникновения в «сердце» единичной вещи,

через  передачу «аромата» ситуации, разворачивающейся «здесь» и

«сейчас».

В-пятых,  философия,  начиная  с  Сократа,  развивается  в  русле

антропологической       традиции,      что       задает                 личностно-

мировоззренческую ориентацию  познания  в  целом,  которая

 

' Рубин В.А. Идеология и культура древнего Китая. М.,1970. С.149. 2

Григорьева Т. И еще раз о Востоке и Западе... С.258.

 

определяет методы и средства познания, накладывает печать на результаты и способы их использования, детерминирует внутреннюю организацию            и    структуру    дисциплинарного    строя    этой    сферы социальной деятельности.

Общественные потребности еще не ставили перед наукой в целом в качестве главенствующей задачу обеспечения знаниями процесса переделки мира. Прикладные дисциплины, хотя и служили нуждам практики, но не определяли лица всей науки: более того, в дисциплинарной «табели о рангах» они располагались значительно ниже «чистых», не отягощенных утилитарным интересом наук.

Античное познание стремилось не столько к тому, чтобы научными методами решить конкретную практическую задачу (провести тоннель, разделить на равные части земельные участки и т.п.), сколько к тому, чтобы рационально-умозрительным путем понять человека, его место в мироздании, смысл и назначение его бытия. Приписываемый Фалесу афоризм «Познай самого себя!» является выражением духа познавательной деятельности. Разумеется, это не означает, что человек был изучен в античности лучше, чем окружающий мир. Человеческая ориентация познания задает границы, в которых осуществляется постижение природы, определяет этот род знания как подчиненный  раскрытию  смысла  человеческого  бытия.  Знание природы задавало пространство, в котором шел поиск ответов на вопросы об условиях,   границах развертывания   человеком заключенных  в  нем  качеств:  добродетели,  разума,  свободы, стремления к счастью. Вооружая человека знаниями о строении мира, о   связи   космоса   и   микрокосмоса,  античная   философия   и   наука помогают ему уяснить собственные возможности и прочерчивают направления самореализации: через стремление к гармонии, которой пронизан космос, через достижения единства с природой, которая антропоморфна и т.п.

Личностно-мировоззренческая ориентация античного познания самым живительным образом сказывается на развитии познания, что

обнаруживается в наличии нескольких познавательных феноменов.

1.  Антропологическая          ориентация    познания        вызывает

стремительное    расширение    тематики    и    понятийного    арсенала

исследований человека, сравнительно с древним Востоком (в первую

очередь это относится к обществам Ближнего Востока) как соседним

культурным      регионом,     в      котором      познание      имеет      четко

просматриваемую              утилитарно-практическую              ориентацию.

Исследование        смысла        жизни,       предназначения       человека,

справедливости,   диалектики   добра   и   зла,   способов   достижения

счастья красной нитью проходит через историю античной философско-

 

этической мысли. Рассматривая человека как общественное существо, философия  ставит  своей  целью  выявить  пути  формирования идеальной  личности,   для    чего    проводит    скрупулезный    анализ политических форм, выявляя среди них наиболее соответствующие достижению столь высокой цели. Понятие «калокагатии», обозначающее первоначально синтез тела и духа, единство добра и красоты            достигает    со   временем   высот    абстракции,   «явившись выражением гражданских и этических ценностей античного общества, воплощенных     в    гармонично    развитой    личности»1.    Достижение

калокагатии, признаваемой идеалом развития личности, потребовало рассмотрения вопросов о богатстве как ценности, о формах собственности, видах деятельности, одни из которых наилучшим путем ведут к идеалу, а другие отвращают от него. Именно благодаря личностно-мировоззренческой ориентации все эти проблемы входят в ткань научного познания.

2. Личностно-мировоззренческая ориентация познания обусловила отсутствие утилитарно-прагматического отношения к познанию. Античная наука не знает той всепоглощающей страсти к переделке природы, господству над ней, которая отличает современную науку. Родственный человеческому природный мир требует иного, отличного от описываемого термином «покорение» отношения: тайна может быть выведана, но не вырвана.

Для греков был близок идеал незаинтересованного всматривания в мир: Пифагор, уподоблявший жизнь человеческую всенародным сборищам во время великих греческих игр, с симпатией выделяет разряд людей, которые, презрев мирские почести и блага, прилежно вглядываются в природу вещей, а неоплатоник Порфирий называет данную деятельность «благом», что, как известно, у греков стояло в ряду ценностей выше «пользы».

Греками в познании природы руководил «инстинкт чистой любознательности», который необычайно способствовал рождению нового знания. Именно инстинкт чистой любознательности заставляет Одиссея, которого, как пишет Г. Гейберг, ионийцы возвели в национальные герои, рисковать своей жизнью: так, он отправляется к циклопам,  движимый  желанием  узнать,  «какой  там  народ  обитает, дикий ли, нравом свирепый, или приветливый, богобоязненный» («Одиссея»); этот же инстинкт заставляет Диогена бросить Александру Македонскому, спросившему философа, что он, земной бог, может сделать для него, крылатую фразу: «Не заслоняй солнце!»; он же

 

ВинничукЛ. Люди, нравы и обычаи Древней Греции и Рима. М.,1988. С.194.

 

позволяет Демокриту объявить поиск причин вещей занятием более предпочтительным, чем обладание персидским троном.

Разумеется, знания ценны тем, что с их помощью можно делать нужные  вещи  или  рассчитать  необходимый  для  постройки  храма объем работ, но не это определяет их основную ценность. Они ценны прежде всего как орудие воздействия на духовный мир человека, как средство расширения границ его мировоззрения.

3. Антропологическая     ориентация     познания     стимулировала развитие собственно    научного    способа    исследования    и - опосредованно - возникновение его канонической формы - теории. Исследуемые в горизонте характерного для античности типа ориентации   познания   «объекты»  -  добро,  справедливость,  смысл жизни, счастье, невозмутимость духа и т.п. в силу свойственной им невещественности, идеальности представляли собой наиболее соответствующие научному способу познания формы. Тем самым исследовательское поле античной антропологической проблематики являлось идеальной экспериментальной площадкой для обкатки научных приемов познания. Вырабатываемые здесь схемы в последующем переносятся на другие предметные области, а в этом и состоит сущностная черта науки.

Поскольку                   применемые  идеализации  не        могут   быть непосредственно сведены к чувственному опыту, постольку возникает потребность  обоснования  конструируемых        идеальных            миров.                        Так рождается теория, в которой результат исследования определенной предметной  области  представлен  в  виде  системы  связанных между собой            и          обосновывающих                        друг                 друга   идеализации  и                     принципов. Появлением этого феномена открывается стадия собственно науки; переход к ней был бы невозможен без философской рефлексии над основаниями познания.