Название: Генезис науки. Проблема социокультурных истоков.(Волков М.П.)

Жанр: Гуманитарный

Просмотров: 1160


Античная математическая наука как результат интенций .культуры

 

Завершив абрис социокультурного фона становления науки, мы можем приступить к анализу процесса оформления собственно науки, разумея под последней прежде всего математику, потому что математическая теория на долгие годы дала форму гипотетико- дедуктивной теории как идеала научного знания вообще и потому, что

«в истории античного математического мышления ... кажется особенно привлекательным именно то, что здесь мы не можем ограничиться изучением  изолированной  истории  отдельной  научной  дисциплины, так как в античной математике решающее значение имеет еще связь ее с

другими процессами»1. И все же может возникнуть вопрос: почему, желая исследовать, как возникла наука, мы обращаемся в первую очередь к древнегреческим мыслителям, в то время как уже до греков, в Вавилоне, Египте, Китае, как известно, математика существовала?

Однако здесь возникает другой вопрос: можно ли с полным правом говорить о том, что в древних цивилизациях Востока мы уже имеем дело  с  наукой  в  собственном  смысле?  Первым  аргументом  против этого   оказывается   тот          факт,                         что                  здесь   еще                             не                    произошло конституирование науки в особую сферу духовной деятельности: знания             являются                                    достоянием               жрецов,         обслуживая   потребности культа, или государственных чиновников, привязываясь к прагматике государственных интересов2. Принадлежность знаний особому клану посвященных                      объясняет       герметизм                   манеры                                   представления результатов  вычислений,  которая  несла  на  себе  печать  кастовой системы,            окружающей  ореолом                     таинственности        духовную        сферу деятельности  и                     усматривающей                     в         превращении             ее         продуктов       в догматы,      элементы            «символа                   веры»              профессиональной    группы лучший регулятор отношений внутри данной сферы, замыкающий ее на  самое  себя.                            Элементы                   научного                       знания                                      здесь   тесно переплетены  с  магией  и  суеверием,  так  как  боги,  контролирующие земную  жизнь  и  покровительствующие  наукам  и  искусствам, сами  - маги.  В  частности,  Тот  -  писец  богов,  «ученый»  неба,  почитается обладателем и изобретателем магических писаний, перед которыми не может                       устоять                       ничто             существующее,             создателем     арифметики. Сакральный характер знаний, их богоданность неизбежно приводили к догматической форме изложения результатов познавательных актов, когда     «не      дается не                    только                         каких-либо    «доказательств»         или обоснований,     но        даже   и  формулировки  правила,                     которое  должен усвоить учащийся; приводится только ход решения типовой задачи при заданных числовых условиях»3. Истины знания рассматривались как божественные откровения, которые, как и религиозные символы веры,

не нуждаются в обосновании.

Вторым           возражением  против            определения  существующего          в

древних цивилизациях Востока знания в качестве науки является

 

1 Нейгебауэр О. Лекции по истории античных математических наук. Т.1.

Догреческая математика. М.-Л., 1937. С.56.

2 См.: СтройкД.Я. Краткий очерк истории математики. М.,1984. С.34.

3 Выгодский М.Я. Арифметика и алгебра в древнем мире. М.,1967. С. 12. См. более раннюю оценку автором характера ближневосточной математики: "... о "доказательстве" в вавилонской математике мы вообще решительно ничего не знаем, так же, как и о доказательствах в египетской математике" (Выгодский М.Я. Арифметика и алгебра в древнем мире. М., 1941. С. 132 ).

 

отсутствие какого бы то ни было подобия теории, интегрирующей почерпнутые из опыта зачатки знаний в логически завершенную систему. Авторитарная форма изложения материала и отсутствие доказательств,   детерминируя    способ существования    знания, препятствовали возникновению теории, в которой одни положения строго выводимы из других, взятых в качестве исходных. Отсутствие теории   закрепляло   догматизм   и   бездоказательность   в   качестве своего  рода  принципов  функционирования  знания, заменяя  их ссылкой  на  наглядность, исходный  канон, заданный родоначальником научного направления1. Масса появившихся в последние  десятилетия  доказательств,  свидетельствующих  о  том, что уровень египетской и халдейской математики был значительно выше, чем это представлялось раньше, что египтяне и вавилоняне в своих приемах пользовались абстрактным мышлением, не могут существенно изменить точку зрения на факт            греческого происхождения дедуктивной системы.

Древневосточная математика представляет собой свод определенных правил вычисления. До какой бы степени сложности и

изощренности ни доходили древние египтяне и вавилоняне в своих вычислительных операциях, это ничего не меняет в общем характере их математики.

Объяснение инструктивности древневосточной    математики -«... древневосточные тексты математического содержания - только интересные инструкции, так сказать, рецепты и зачастую примеры того, как надо решать определенную задачу»2  - следует из того, что она  носила  практически  прикладной  характер:  с  помощью арифметики решались задачи о расчете заработной платы, количестве рабочих рук, необходимых для выполнения заданного объема работы, геометрия     привлекалась     для        вычисления площадей      и      объемов.     В обоих случаях от вычислителя требовалось знание правил, по которым следовало производить вычисление, вопрос же о систематическом выводе этих правил в рамках древневосточной математики принципиально не мог возникнуть, так как в условиях господства традиции во всех сферах самореализации человека сознание ориентировано на консервацию

 

1 В.Ф. Каган приводит пример доказательства индусским математиком Ганези геометрического положения об определении площади круга через площадь прямоугольника, основанием которого служит полуокружность, а высотой -радиус этого круга. Над чертежом, выгравированным на стене одного храма, помещено одно слово, долженствующее заменить то, что мы сейчас называем доказательством - это слово гласит: "смотри". Каган В.Ф. Основания геометрии.

Ч.1.М.-Л,1949.С.15. 2 Szabo A. Anfange der griechischen Mathematik. Munchen - Wien, 1969. S. 245.

 

канонических образцов мышления и поведения, отвергая как еретическую мысль об отходе от них. Этому    препятствовал и приближенный  характер  употребляемых при  расчетах формул  (как в

.случае с определением площади круга) - явление, довольно распространенное на Востоке. «Индусы не обнаружили никаких способностей к теоретической строгости, — пишет Г. Г. Цейтен, — но зато   они   были   совершенно   лишены   той   щепетильности,  которая привела греческих математиков к пренебрежению реальными числовыми выкладками под тем предлогом, что последние часто дают лишь     приближенные     значения»1.       Отсутствие     «теоретической

щепетильности»    и    логической    строгости    позволяло    индийским

математика  с  покоряющей  легкостью  осуществлять  немыслимые  с

точки      зрения      канона      логической      строгости      операции:     к

иррациональным числам они спокойно применяли правила вычисления

рациональных чисел; их не интересовал вопрос о том, до каких пор

стороны полученного уравнения оставались положительными, и если

искомая   величина   оказывалась   отрицательной,   то   нередко   без

сомнения они отбрасывали такого рода корень или истолковывали его

как долг.

Теоретический           пуризм            греческой       математики    был     следствием

иного   понимания   принципов   построения   этой   области   знания.

«Характерная  и  совершенно  новая  черта  греческой  математики, —

пишет ван дер Варден, — заключалась именно в системном переходе при   помощи   доказательств   от   одного   предложения   к   другому»2. Следует также иметь в виду, что древние греки, разрабатывая технику вычислений, без которой невозможно было решать практические задачи строительства, военного дела, торговли и т.д., четко разграничивали     счетное     искусство,     введя     для     обозначения

последнего особый термин — «логистика» и теоретическую математику, ставя ее выше техники вычисления. В предпочтении теоретической математики логистике проявилась культивировавшаяся в рамках сознания «господина-раба» установка на превознесение абстрактно-логического мышления как самоценного занятия, могущего постичь природу всего сущего и единственно достойного свободного гражданина.

Инкорпорирование в познавательную деятельность и культуру в целом рационально-теоретической парадигмы, благодаря которой осуществился переход от преднауки к науке, было реализовано в философско-методологических исследованиях Пифагора, Парменида, Платона и Аристотеля.

 

1 Цейтен Г. Г. История математики в древности в средние века. М. -Л., 1932. С. 178.

2 ван дер Варден Б.Л. Пробуждающаяся наука. М.,1959. С. 124.

 

Различение episteme и techne и высокий статус первой в античной культуре приводит к возникновению устойчивого феномена - исследованию    причин и начал ремесла. Мысль как инструмент выявления и исследования начал частных искусств (врачевания, строительства, управления и т.п.) неизбежно должна была прийти к определению себя в качестве предмета для самой себя, удивиться самой себе и положить начало философскому мышлению. Благодаря философии повседневное «ремесло» мышления получает статус особого искусства, рассматривающего то, «что ясно, точно и наиболее истинно» («Филеб», 58 с.). Тем самым философия заявляет о себе как об искусстве, делающем возможным научное познание вообще.

Фигура Пифагора представляет несомненный интерес в двух отношениях: сакрализацией числа и доктриной упорядоченного, законообразного космоса, принимаемого за гармонию и число, пронизанного гармонией и постижимого лишь в терминах математики.1

Сакрализация  числа  прерывает  характерную  для  techne  традицию

жесткой привязки знаний к предметным областям, к наличному опыту,

их  индуктивной  заданности  и  вводит  представления  об  абстрактной

числовой действительности, скрывающейся за чувственностью.

Существенно важной для оформления науки является и доктрина

космоса           как       деривата         «числа».          Принимая       природу          в          традициях

распространенного   в          Греции           культа Диониса*       с          его       оргиазмом,

экзальтацией и буйным исступленным восторгом, — природа в свете

этого   культа получает         характер          бесконечной  мощи,  творческого

изобилия        и          вечно  рождающейся            полноты         жизни -           пифагорейцы

неизбежно  должны  были  прийти  к  ограничению  стихийного  буйства,

угрожающего прорывом хтонических сил. «Свои числа пифагорейцы и

понимают      как       творческую    мощь   бытия  и          жизни,            идущую           от

нерасчлененных и хаотических потенций   к расчлененному завершенному  и  гармонически  цельному  организму»2.  Другими словами, поскольку беспредельное не может быть охвачено и познано, ибо для познания требуется отграничить, отличить предмет от всякого другого, постольку  беспредельное  должно  быть  структурно оформлено. Число и есть принцип структурной и ритмической упорядоченности,   оно   рождается   из   синтеза   беспредельного   и

предела, разграничивающего предметы. Как подчеркивает А.Ф. Лосев,

«... число рассматривается

 

1 Ильин В. В. Теория познания. Введение. Общие проблемы. М.,1993. С.92-93. * Пифагор объединил во всей греческой Италии орфические секты, явившиеся одной из исторических форм эволюции дионисийского культа, в религиозно- политический орден и дал возникшему на почве религии Диониса учению о душе философско-математическое обоснование.

2 Лосев А.Ф. История античной эстетики (ранняя классика)... С.266.

 

здесь именно как принцип оформления вещи в целях овладения ею в человеческом сознании»1. Родившись и существуя как принцип структурного строя космоса, число есть принцип гармонии, ибо в нем объединяются беспредельное и предел как противоположности, оформляясь в стройную бытийную фигурность. Если бы к ним не присоединялась гармония, образование космоса было бы невозможно, поскольку эти два начала не подобны и не родственны между собой. Согласно Филолаю,   «гармония   вообще возникает из противоположностей. Ибо гармония есть соединение разнообразной смеси и согласование разногласного»2. Гармония представляет собой не что иное, как структуру вещей и космоса в целом. Являясь внутренним принципом строя вещей, она адекватно выражается во внешнем  и  потому  перестает  быть  только  внутренним,  становясь

«жизненно трепещущей и единораздельной структурной вещи» (А.Ф.Лосев), то  есть  выступает-в  объективном  смысле художественным строем    вещи.    Пластически-телесный    характер античного            миросозерцания    заставляет    рассматривать    число    в единстве с вещами; оно не существует вне и без вещей, оно - в самих вещах и есть их структура, их ритм и симметрия.

Полагая числа путем мысленного очерчивания границ вещей, пифагорейцы представляли их фигурно, геометрически. Переживание yвcтвeннo воспринимаемого как безукоризненно     правильного выливается   в   признание стереометрически   представляемых правильных геометрических тел корнем возникновения телесных стихий: по Пифагору, земля возникла из куба, огонь - из пирамиды, вода - из икосаэдра, эфир - из додекаэдра. Пифагорейская эстетика числовых структур, выводя богов и демонов за пределы генезиса и развития космоса, двигалась в направлении создания абстрактно- всеобщих категорий, среди которых первенствующую роль начинает играть числовая структура. В пифагорействе тон, кварта, квинта и октава оказываются телесными характеристиками космоса, различные

части  пространства  которого  относятся  между  собой  как  пропорции

музыкальной     эстетики.     В     греческой     философской     традиции

существовал даже термин tonos (что значит, «натянутость»), которым

характеризовалась напряженность всего бытия в целом: «оно все, с

начала до конца и сверху донизу, было в разной степени натянуто и напряжено, в  разной  степени сгущено и разрежено»3. Тем самым в лоне пластически- телесного, художественно-поэтического отношения

 

1 Там же. С.270.

2 Цит. по: Лосев А.Ф. История античной эстетики (ранняя классика)... С.269.

3 Лосев А.Ф. Там же. С.289.

 

к          космосу   как   произведению   искусства   подготавливалось   новое, отличное от мифологического, натурфилософское и математическое мировоззрение.

Заслуга Парменида состоит в разрыве с гераклитовской позицией оценки мира как становления и выделении неподвижно- самотождественной сущности - единого, в котором угадывается присутствие таких эпистемологических императивов,   как необходимость, сущностность, инвариантность, и которое постигаема только умозрением.

Неопределенные с логической и онтологической точки зрения изначальные интуиции, лежавшие в основании пифагорейской математики, были взорваны открытием несоизмеримости, приведшим к перестройке ее (пифагорейской математики — М.В.) здания, которая выразилась в возникновении тенденции к геометризации: божество древних греков, по мнению Фаррингтона, превратилось в геометра1. Благодаря    геометризации удается    непротиворечиво выразить отношения, не представимые без противоречий с помощью арифметического целого числа. Естественно, что переход к новому стилю мышления сопровождался размышлениями об основаниях математики. В выяснении характера мира математических объектов большую роль сыграла философия Платона.

Платон в своей скрупулезной философской работе соединяет и развивает парменидовскую и пифагоровскую эпистемологические традиции.  Признание   в   качестве   структурообразующего   элемента бытия гипостазированного царства идей задает онтологию инвариантно-умопостигаемого (ноэсис). Тем самым понятийные образования (идеи) наделяются значением родовых сущностей, постижение которых составляет цель познания. Прибегая к эпистемологическим       параллелям,      можно       утверждать,      что

«платоновская           идеальная       онтология       -           некий  прообраз теоретизированного мира».2

Поскольку       призвание      теории            —        идеальное       воспроизведение

сущности—  последняя  скрыта  за  внешними  проявлениями  бытия

вещей,  —  постольку  постижение  ее  нуждается  в  эффективном  и

адекватном  инструменте.  Этим  инструментом  выступают  числа,  а

технологией  —  своеобразная  математизация  как  систематическое

оформление мыслей в математических терминах. С помощью числа

 

1 Famngton В. The Rise of abstract Science among the Greeks //Centaurus. vol 3. Copenhagen.-1953.—№№ 1-2. P.38.

2 Ильин В. В. Цит. соч. С.96.

 

можно войти в сферу, постигаемую мышлением, то есть в сферу истинного бытия.

Разграничив мир эмпирических объектов и мир математических конструктов,   Платон   наделяет число статусом   идеального образования, помещает его в мир чистых идей. Поняв числа как идеальные образования, Платон дал толчок дальнейшим логико- математическим изысканиям. «Числа, — пишет А. Сабо, — являются чисто мыслительными элементами, к которым невозможно подходить иначе, как путем чистого мышления. Следовательно, можно видеть, что та греческая математика, которая у Евклида стремилась избегать в своих доказательствах только наглядного и видимого, тоже хотела понимать свой предмет как такой, который полностью лежит в сфере чистого мышления. Именно эта тенденция науки сделала возможным прекраснейшие евклидовы доказательства...»1.   Что   касается арифметической части «Начал», это утверждение А.    Сабо представляется  справедливым; относительно  геометрических объектов дело обстоит сложнее. Аристотель, подчеркивая, что числа у Платона суть идеи, неоднократно заявляет, что предмет математических наук составляют некоторые «промежуточные вещи»2 и  тем  самым  как  бы  вступает  в  противоречие  с  первым  тезисом. Однако не следует забывать, что Платон не мыслил математику однородным предметом: арифметика по логико-онтологическому рангу стоит выше геометрии, — следовательно, естественно предположить, что и объекты ее «чище», идеальнее геометрии. Разъяснение этого вопроса находим у Аристотеля. «Что же касается тех (речь идет о Платоне и его учениках. — М.В.), кто принимает идеи... — говорит он,

— они образуют геометрические величины из материи и числа (из двойки -линии, из тройки - можно сказать - плоскости, из четверки - твердые тела ...)»3. Числа и геометрические объекты, как видно из сказанного, обладают разным бытием: последние, сравнительно с числами, обладают меньшей идеальностью, срастаясь с некоторой материей.

В то же время эта материя не тождественна материи эмпирических объектов: выводы математики распространяются на мыслимые геометрические объекты, не касаясь их эмпирического воплощения в чертежах или материальных предметов, которые суть их чувственные подобия. В таком случае, какого рода «материя» присоединяется к числам, низводя их в область «промежуточных вещей»?

 

1 Sabo A. Anfange der griechischen Mathematik ... S.256-257.

2 Аристотель. Метафизика. М.-Л., 1934. С.47.

Там же. С. 246.

 

В диалоге Платона «Тимей» можно найти разъяснения по этому вопросу: «... приходится признать, во-первых, что есть тождественная идея, нерожденная и негибнущая, ничего не воспринимающая в себя откуда бы то ни было и сама ни во что не входящая, незримая и никак иначе не ощущаемая, но отданная на попечение мысли. Во-вторых, есть  нечто  подобное  этой  идее  и  носящее  то  же  имя  - ощутимое, рожденное, вечно движущееся, возникающее в некоем месте и вновь из  него  исчезающее,  и  оно  воспринимается  посредством  мнения, соединенного  с  ощущением.             В-третьих, есть  еще  один  род, а именно  пространство:  оно  вечно,  не  приемлет  разрушения,  дарует обитель       всему              рождающемуся,                     но       само    воспринимается        вне ощущения,           посредством            некоего                       незаконного   умозаключения,         и поверить в него почти невозможно («Тимей», 52 b). Этот третий род существующего, имеющий признаки как первого, так и второго миров: подобно          идеям,                        пространство вечно, неизменно,     непостижимо ощущениями; подобно                        миру                чувственно-эмпирического,           оно постигается  все  же  и  не  с  помощью  разума,  —  как  раз  и  служит началом («материей») для геометров.

Видение пространства Платон сравнивает с видением во сне: «Мы видим его (пространство — М.В.) как бы в грезах и утверждаем, будто всякому бытию непременно должно быть где-то, в каком-то месте и занимать какое-то пространство, а то, что не находится ни на земле, ни на небесах, будто бы и не существует» («Тимей», 52 b). Характеристика способности постижения пространства как тождественной   сновидению   -  позже         Прокл   в   «Комментарии   к

«Началам» Евклида» назовет ее воображением, фантазией - была крайне важна  для Платона, так как определяя геометрическое познание  как  грезы  бытия,  он  тем  самым  оттенял  ценность диалектики, имеющей дело с лишенными материи чистыми сущностями.

Отягощенность          геометрических         объектов         «материей»

представляла  собой  связующее  звено  между  математикой  и  миром

эмпирически существующего, снимала разрыв между декларируемой

«чистой»   наукой   и   практикой   оперирования   с   нуждающимся   в

геометрическом      прояснении      материалом.      Хитрость      разума

заключалась в том, что Платон, отрицая за геометрией возможность

увидеть  наяву  бытие:  ее  начало  таково,  что  никто  его  не  знает  в

строгом    смысле    слова,   —   дотошным    философским    анализом

основных понятий античной науки, прежде всего  математики, таких,

как число, геометрическая фигура, пространство и т.д., существенно

содействовал      превращению      мышления      в      систематическое,

возникновению    логически    безупречной    системы    доказательства,

которая характеризует развитие познания.

 

Выдвинув требование определенных оснований для творческой практики ума, Платон реализовал его в структуре своих сочинений. Условием ведения диалога у него является принятие определенных исходных положений, которым подчиняется дальнейшая логика рассуждения  и,  следуя  которым,  главное  действующее  лицо  (чаще всего им оказывается Сократ) заставляет своего оппонента признать справедливость полученных результатов.

У Аристотеля, явившегося во многих отношениях оппонентом Платона, природа математики приобретает характер дисциплины, предельно очищенной от сакральности. В противоположность платоникам, объявлявшим математические предметы, подобно идем, онтологическими сущностями, он исходит из того, «что, предметы математики нельзя отделять от чувственных вещей ...»1. В проти- воположность  пифагорейцам, помещающим  математические предметы в вещи и объявляющим их сущностями вещей, Аристотель признает в реальных, физических вещах наличие акциденций, являющихся своего рода «прообразами» математических предметов; последние же формируются из них посредством абстрагирующей деятельности  теоретического  мышления. «[Свойства  же], неотделимые от тела ... поскольку они не являются состояниями определенного тела и [берутся] в абстракции, [изучает] математик»2. Математик производит рассмотрение объектов, полученных путем отвлечения, устранив все чувственные  свойства  и  сохранив  «только количественную определенность и непрерывность ...»3.

Математика у Аристотеля, с одной стороны, сближается с миром чувственных вещей, «обмирщается» в противоположность позициям Пифагора и Платона, с другой - существует как чисто теорийное движение, что сближает его с позициями предшественников. В даль- нейшем мысль о развитии науки в форме дедуктивных выводов из ее основоположений выражена Аристотелем предельно определенно. Предпринятая им классификация категорий имела своей целью выделение таких исходных положений, которые не могут быть определены   через   отнесение   их   к   родовому   понятию,  но   сами являются основой всех возможных определений. Тем самым было положено начало дедуктивной логике как инструмента дискурсивного мышления и канону рационалистического обоснования.

Таким образом, древние греки, переняв эстафету познания от восточных культур, — достаточно вспомнить, что геометрические

 

1 Аристотель. Метафизика ... С.252.

2 Аристотель. О душе. М., 1937. С.8.

3 Аристотель. Метафизика ... С.185.

 

знания греки позаимствовали у древних египтян, а знания арифметические - у индусов и своих ближайших соседей - переработали их наследие в удивительно жизнеспособную и динамическую  форму  -  науку  в  собственном  смысле  этого  слова, задали через математическую теорию образец построения системы знания,   обосновываемой            до своих   исходных   положений. Возникновение этих фундаментальных для научного познания требований - строгости, доказательности, логического обоснования деятельности  познающего  мышления  - вряд         ли  правомерно связывать с каким-то определенным лицом: будь то   Пифагор, Платон или Аристотель. Идеи широкого замысла не являются в жизнь во всем блеске своего совершенства, подобно рождению Афины из головы Зевса. Они «представляют собой результат эволюции, обыкновенно очень продолжительной, часто очень разветвленной. И вряд ли можно указать такой замысел, такую научную концепцию, связываемую с тем или иным ученым или философом в качестве ее родоначальника, следов,  зачатков,  начал  которой  нельзя  было  бы  найти  гораздо раньше, задолго до того, как она была отчетливо сформулирована тем лицом, которому ее склонны приписывать».1 Интерес к строгости доказательства, его логической выдержанности вытекал из всего социально-политического  и  культурного  уклада  греческой цивилизации.

То  обстоятельство,  что  открытие  науки  принадлежит  наиболее

динамично развивающемуся социальному организму древности, соперничавшему с Востоком, свидетельствует в пользу вывода о необходимом характере ее возникновения, вывода, расходящегося с имеющим хождение мнением о случайном возникновении науки: «Если признать, что для науки характерны два момента: а) использование идеальных моделей в качестве «ядра» картины мира и б) использование имперсональной (надличностной) системы способов логического построения развертывания и доказательства научных положений,  то  ее  (науки) возникновение  не  было  неизбежным  ...  в

эволюции  познания»2. Признать  справедливым  приведенное  мнение

значит признать несостоятельность принципа социальной сущности познания и случайный характер связи исторических форм познания общественного развития.

 

1 Каган В.Ф. Основания геометрии. 4.1. М.-Л., 1949. С. 19.

• Зотов А.Ф. Структура современного научного исследования природы //Природа.

—1981.—№4. С.81.

 

Социокультурная обусловленность познания позволяет объяснить не  только  необходимость  возникновения  науки,  но  и  эволюцию  ее форм, понять, почему в разные исторические эпохи ей приходилось делить «место под солнцем» с религией, моралью, философией; почему в науке появляются разные стили мышления, складываются канонические способы обоснования знания и т.п.