Название: Внерациональные формы постижения бытия: Сборник научных трудов(Михайлов В.А., Баранов А.Д)

Жанр: Гуманитарный

Просмотров: 1155


I.      иррациональное         как онтологический    и эпистемологический феномен

 

Т.Н. Брысина (Ульяновск)

 

Иррациональное в культуре

 

«Мысль ~ и сама по себе, и в своей деятельности - является одновременно и знанием, и изменением познаваемого; и рефлексией, и преобразованием способа бытия того, о чем она рефлексирует. Мысль тотчас приводит в движение все то, чего она касается; пытаясь раскрыть немыслимое или хотя бы устремляясь к нему, она или приближает его к себе, или же отталкивает его прочь; во всяком случае, она тем  самым   изменяет человеческое  бытие,  поскольку оно  развертывается именно  в том  промежутке между  мыслью  и  немыслимым»  [1;348].  Мысль  и  немыслимое  -  вот  так   представлена  одна  из центральных проблем западноевропейской философии, начиная с эллинизма и до наших дней. Эта проблема могла модифицироваться в зависимости от области ее постановки и языка описания: бытие и ничто, разум и воля, логика и интуиция, жизнь и смерть, сознание и бессознательное ц т.д. и т.п. Для человека,    воспитанного    в    традициях    европейского    Просвещения, базирующегося на принципах гуманизма и рационализма, эта проблема имеет вид оппозиции, а союз «и» выполняет дизъюнктивную функцию. Причем это не только, а может быть и не столько логическая, сколько метафизическая (и онтологическая)  диспозиция,  затем  уже  представленная  в  логике,  гносеологии,  онтологии  и  других сферах философии и культуры в целом.

Мыслимое - это то, что охватывается мыслью, поскольку и то и другое упорядочено по одним и тем же правилам, имеет единые законы существования и потому рационально. Мыслимое, в том числе и сама мысль, могут находиться в области внерационального, интерпретируемого как непознанное, незнаемое, еще не обнаруженное, однако имеющее в своей сути возможность стать познанным^ знаемым, выявленным, то есть перейти в сферу мыслимого. Таким образом, операциональное и рациональное - не противоположности, а разные формы бытия мыслимого: еще не ставшего и уже пребывающего рационального. Способом перевода из одной формы в другую выступает деятельность самой  мысли в виде рефлексивно-конструирующих процедур. Поэтому уже Аристотель характеризовал знание как сделанное (понятие, категория и т.д.), а познание как делание (например, построение силлогизмов согласно  определенным  правилам).  Именно  в  ходе  такого  перевода  область  рационального увеличивается,  что,  однако,  не  ведет  к  сокращению  области  внерационального.  Тем  самым обеспечивается бесконечный прогресс человеческого познания, а следовательно, и прогресс в освоении природы, преобразовании общества и формировании человека, открывающего в себе все новые и новые качества, потребности и интересы. В таком подходе для рациональности в принципе нет ничего нерационализируемого, то есть не поддающегося упорядочению по определенным правилам. При этом сами

 

правила могут быть тоже, в принципе, неисчерпаемы- Тем самым открываются безграничные возможности  конструирования  знания  и,  собственно, преобразования мира на основе такого знания и наоборот. Технолого-преобразующее истолкование принципа тождества бытия и мышления и его практическое воплощение в жизнь лежат в основе западной формы культуры и соответствующей ей техногенной цивилизации. Поэтому здесь и возникает жесткая оппозиция рационального и иррационального, но не рационального и внерационального.

Иррациональное  -  то,  что  не  просто  противостоит  рацио,  но  абсолютно  для  него  недоступно, закрыто, следовательно, чуждо и даже враждебно. Область иррационального не может  стать ни при каких условиях предметом упорядочения по каким-либо правилам. На нее не распространяется преобразующая, конструктивная, контролирующая и прогностическая функции разума. Перед ней он бессилен.

Фуко прав лишь отчасти, утверждая, что мысль как рефлексия является источником преобразования человеческого бытия. Таковым она выступает только в границах рационального/внерационального. Немыслимое ею познаваться и изменяться не может в силу того, что для этого у мысли/мышления нет ни способов, ни средств. Отсюда и возникает такое яростное (эмоционально означенное,  что для мышления в общем-то не должно быть присущим) отрицание иррационального в доминантных направлениях различных сфер западной культуры и вытеснение в маргинальные пространства любых вариантов осознания и описания иррационального. Маргинализация таких попыток имеет своей целью обоснование отказа рационализированного мышления заниматься поисками способов и средств для проникновения в иррациональное и его выражения. Отгадки вание немыслимого как раз и означает выведение его за границы того, что достойно быть предметом рефлексии, а точнее вообще быть.  Мышление, следовательно, в данном случае выполняет санкционирующую функцию: разрешает чему-либо быть или не быть в соответствии с установленными им же самим правилами (нормами). Ненормальность иррационального, таким образом, превращает его в изгоя западной культуры (как, впрочем, и любое другое неправильное/ненормальное явление, состояние, действие и т.д.). Однако постоянное присутствие в культуре вопроса об иррациональном говорит не только о неправомерности претензий рефлексирующего мышления на статус законодателя бытия и о невозможности рационализации всех его форм существования. Видимо, такое состояние есть свидетельство наличия иного основания бытия.

Дихотомичная парадигма европейской культуры в качестве такового предложила волю» где последняя как раз и символизировала область иррационального. Борьба разума и воли в виде рационализма и иррационализма с переменным успехом шла на протяжении последнего тысячелетия не только в философии, но и в религии, искусстве, морали, педагогике, политике, в сфере повседневной жизни. Поэтому можно считать ее фундаментальным и вездесущим проявлением немыслимого в его онтологическом качестве.

Представление разума и воли в качестве оппозиции порядка и хаоса изначально задавало двойственное отношение к воле. Конечно, воля должна была  трактоваться  опасным феноменом  жизни именно  в  силу непредсказуемости и неконтролируемости последствий ее проявлений. Отсюда установка на ограничение воли сферой чувствований и эмоций, недостойных быть в числе качеств мыслящего человека. Стоики, эпикурейцы, Спиноза и многие другие - все они стремились «не плакать, не смеяться, а понимать». Однако здесь как раз выявляется двойственность самой воли: невозможно понимать, не реализуя волевое усилие, а тем более ограничивать действие воли.

Складывается парадоксальная ситуация, фиксируемая практически всеми представителями рационализма, начиная с его основателя - Декарта. Мышление не только начинается с волевого усилия, но и продолжается при его постоянном сохранении. Более того, мышление и веление - одно и то же. То же  самое  имеет  место  в  других  областях  деятельности,  где  без  напряжения  воли  (в  виде  желания, интереса, долженствования и т.д.) не может осуществляться никакое деяние. Тем самым воля оказывается необходимым условием рационального действия. Человек не может заставить себя желать, стремиться, мыслить,  так  же  как  не  может  заставить  себя  не  желать,  не  стремиться,  не  мыслить,  но  он  может поступать так или иначе, либо вообще не совершать никакого поступка. Однако в любом случае необходимо волевое усилие, которое само является безусловным, допредпосылочным.   Таким образом, выясняется, что рационализм не является «чистым» рационализмом, во всяком случае в учениях великих мыслителей ХУП-ХТХ веков. Скорее всего, таковым его сделали историки философии, с их склонностью все рубрицировать и «расставлять по полочкам».

Иррациональное   перестает   быть   маргинальным   и   негативно характеризуемым, если меняется взгляд на мир, как лежащий перед нами, а человек (е^о со§1ю) перестает быть наблюдающим за ним со стороны. Включимость в мир, пребывание в нем - вот интенция, которая снимает оппозицию разума и воли, или рационального и иррационального. «Неуловимое пребывание в имманентном» (Клее) обнаруживает, что мышление - это не только пред-ставление конструируемого объекта в пространстве логических процедур, но также и причастность к собственному произведению, удержание в понятийно невыразимом акте собственной целостности и тем самым «вписывание» себя в мир на правах не части (элемента, фрагмента и т.д.), а того, что древние называли микрокосмосом. Тогда иррациональное приобретает другое название и иной смысл - тайна. Тайна, как говорит о ней Ясперс, это не то, что незнаемое и непознанное, но это то, в чем мы пребываем и благодаря чему что-либо можем познавать и знать.   Говоря языком феноменологии, тайна есть горизонт пребывания знания. Мир, как целое, где есть место человека, позволяет понимать и принимать иррациональное в качестве необходимого, неизбывного и равновеликого рационализму. Его присутствие создает напряжение (тонус) как мира, так и человеческого бытия. Это бытие находится вовсе не в промежутке между мыслью и немыслимым, а со-в- мещает в себе и мысль, и внерациональное, и иррациональное, поэтому

может в разных ситуациях предстать либо упорядоченным и знаемым, либо неизвестным и познаваемым, либо  таинственным  и  сокрытым.  Однако  высвечивание  одной  из  границ  бытия  вовсе  не  означает небытие других. Они также присутствуют в ней, а форма этого присутствия определяется конкретным культурно-историческим состоянием самого человеческого бытия,

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.,1994.

 

Н.А. Гильмутдинова (Ульяновск)